Представляю, ответил я. Я рад Вас видеть не меньше


Download 199.9 Kb.
Sana24.05.2022
Hajmi199.9 Kb.
#695764
Bog'liq
Время тянулось так медленно
joul lens qonuni (2), Elmurod Matmurodov, Elmurod Matmurodov, Elmurod Matmurodov, Merkuriy, Merkuriy, Mavzu Eng qadimgi yozma yodgorliklarda ta'lim-tarbiya masalalar-fayllar.org, Mustaqil ish 3 - kurs, Бюджет, Gabuev diss, Uchamiz, 2toshiriq

Время тянулось так медленно, будто какой-то всесильный маг наложил заклятие на заставу. Мне было очень тяжело просто сидеть и ждать — хотелось что-то делать, предпринимать, действовать. После визита в Белосток, где я увидел размах, с которым немцы подошли к работе с похищенными подростками, я был уверен, что они не допустят утечки информации и с минуты на минуту нападут на заставу.
За себя и за Агату я не переживал — изученные навыки позволяли мне постоять за себя и за подругу. Я боялся, что нам не удастся отстоять Яроша. Поляк был невероятно ценной добычей — сохранение пленника давало шанс на спасение всех похищенных ребят.
После разговора с Милютиным прошло почти три часа. Я сходил в медпункт, чтобы проверить состояние Яроша и Агнешки. С ними всё было нормально, но я на всякий случай обновил заклятия. Агата спала. Она так сильно вымоталась и перенервничала, что мой визит её не разбудил. Я посидел минут двадцать возле подруги и вернулся в кабинет к начальнику заставы.
Капитан предложил мне чаю — кофе «три в одном», к моей радости, в шкафчике больше не оказалось. Я не отказался и получил кружку горячего напитка с запахом бергамота. Не то чтобы мне сильно хотелось чего-то выпить, но процедура чаепития помогла хоть как-то себя занять. Часы на стене показывали пять минут седьмого, и сколько мне ещё предстояло ждать, я не знал.
Иван Иванович ворвался в кабинет Воробьёва будто под заклятием ускорения. Именно ворвался — другого слова было не подобрать. От неожиданности я чуть не пролил на себя чай. Поставил чашку на стол и едва успел встать, как был схвачен и крепко сжат в крепких объятиях генерала КФБ.
— Я не знаю, где ты был, что пережил, что узнал и какой ценой спасся, но как же я рад тебя видеть, мой мальчик! — громко сказал Милютин, не выпуская меня из объятий. — Как же я рад тебя видеть, ты просто не представляешь!
— Представляю, — ответил я. — Я рад Вас видеть не меньше.
Иван Иванович наконец-то разжал руки, но эмоции его всё ещё переполняли, и он похлопал меня по плечу, а потом ещё раз обнял. Я не ожидал такого проявления чувств от сурового генерала КФБ. Видимо, он действительно был рад меня видеть. Эмпатией я это дело проверить не мог — у Милютина всегда стояла блокировка исходящих эмоций.
— Когда меня разбудили среди ночи и сообщили, что ты объявился, я просто не мог поверить, что мне это не снится, — сказал Милютин. — Это, пожалуй, лучшая новость за последние месяцы. И учитывая, как и откуда ты появился, думаю, новостей будет много.
— Это да, — ответил я. — Новостей и информации будет очень много.
— Мне доложили, что с тобой прибыли ещё трое, но двое из них пленники.
— Пленник на самом деле один. Сейчас я по порядку всё объясню.
— Сгораю от нетерпения, но давай совсем вкратце, сказал Иван Иванович. — У нас ещё будет время, чтобы поговорить обстоятельно.
— Если вкратце, то наших ребят воруют немцы и держат в специальных центрах в Польше. Там их обучают боевой магии и к чему-то готовят.
Уже этой информации хватило генералу КФБ, чтобы его лицо вытянулось от удивления.
— Таких центров минимум четыре, — продолжил я. — В том, где обучали меня, было чуть более ста курсантов.
— Курсантов? — переспросил Милютин, удивляясь всё больше.
— Да. Суть в том, что похищенных подростков держат в плену, но они не знают, что это плен. Ребята думают, что они курсанты специального тренировочного центра, и что в будущем лучшие из них смогут поступить в магическую академию. Им всем стёрли память, вложили ложные воспоминания, и все теперь думают, что они поляки. Но очень прогермански настроенные поляки — обучение у нас шло на немецком языке, а императора Священной Римской империи славили по сто раз на день.
— Какая мудрёная схема. Удивительные и пугающие своим размахом вещи ты рассказываешь, Роман.
— Вы ещё не раз удивитесь, пока я буду говорить.
Я в общих чертах рассказал Милютину всё, что узнал про центры подготовки, про то, как ко мне вернулась память, и про побег.
— Даже и не знаю, как на это реагировать, — произнёс руководитель столичного департамента КФБ, когда я закончил рассказ. — А ты на карте сможешь показать расположение этих центров?
— Только своего. Но я думаю, расположение остальных сможет показать заместитель директора нашего центра по хозяйственной части, который сейчас лежит в медпункте. Думаю, он много чего сможет показать и рассказать.
— Ты привёл с собой языка?! — Милютин буквально вскричал от удивления.
— Да. А иначе как вы спасёте ребят без нормальной информации? Только не привёл, а принёс — мне пришлось отрезать ему ноги.
— Будет себя хорошо вести — нарастим.
— Я тоже так подумал.
— Если всё, что ты сказал — правда, то ситуация очень серьёзная. Ребят надо спасать, но на решение этого вопроса у нас уйдёт много времени. Ты же понимаешь, что мы не можем просто взять, зайти на территорию Польши и забрать их.
— Понимаю, — согласился я. — Но вы ведь не можете их там оставить?
— Я тебе сразу сказал, что не можем. Но вопрос настолько сложный, что я на эту тему сейчас даже говорить ничего не буду. А то что ты притащил языка — выше всяких похвал. Это намного облегчит нам работу. У меня просто нет слов, какой ты молодец — выжил, узнал информацию и сбежал с языком! Я представляю, как удивится Александр Петрович. И как он обрадуется.
— А как удивится и обрадуется генеральный прокурор, — заметил я. — Он не поменялся?
— Не поменялся. А почему он должен обрадоваться?
— Девчонка, которая лежит в заморозке — его внучка.
— Что?! — воскликнул Милютин, и как мне показалось, он даже растерялся. — С чего ты это решил? Это она тебе сама сказала?
— Нет. К ней память не вернулась, поэтому и пришлось заклятие применить — не хотела уходить. Но я её хорошо запомнил ещё с Москвы. Крайне капризная и вредная девчонка, я Вам скажу. С другой стороны, если бы она тогда не вела себя вызывающе, я бы её и не запомнил.
Роман, если ты спас внучку Игоря Константиновича, то… — Милютин запнулся от переполнявших его эмоций. — То я даже слов не могу подобрать, какую ты нам оказал услугу. В первую очередь Александру Петровичу.
— Я всегда рад помочь и Вам и Александру Петровичу.
— А я теперь даже боюсь представить, кто та рыженькая, — улыбнулся Милютин, уже взявший себя в руки.
— Рыженькая — просто моя подруга.
— Просто подруга?
— Ну, не просто, — сказал я и неожиданно для себя самого немного смутился.
— А ты хорош! — Иван Иванович рассмеялся. — Даже в такой ситуации не растерялся. Она тоже ничего не помнит?
— Почти ничего. Но по обрывкам воспоминаний мы смогли определить, что она русская и, скорее всего, из Москвы. В общем, она почти ничего не помнит, но она верит мне и ждёт, что ей помогут восстановить память.
— Это не проблема. Просто сам понимаешь, кого попало к ней в голову пускать нельзя.
— Понимаю.
— Но я думаю, мне удастся уговорить Анну Алексеевну нам помочь.
— Я не знал, что она менталист.
— Не знал и дальше не знай! — сказал Милютин и улыбнулся.
Я понял намёк и подтвердил это кивком, а Иван Иванович посвятил меня в дальнейшие планы:
— По прилёте в столицу разместим обеих девушек в закрытом госпитале КФБ и восстановим им память. Потом внучку Воронцова, если это действительно она, отправим под защиту деда. А твою подругу, кем бы она ни была, немного подержим под охраной. Домой её пока отпускать нельзя во избежание утечки информации. Лучше предотвращать проблемы, чем исправлять. Сейчас у нас не так много свободных ресурсов. Тебе уже рассказали, что происходит в стране? Про Петербург в курсе?
— Да.
— Про то, что сепаратистами руководит твой отец, думаю, тоже уже знаешь?
— Да. Мне очень жаль.
— Не сожалей. Ты не виноват, что твой отец выбрал такой путь.
— Мне жаль, что всё так сложилось.
— Это да, это всем жаль. И раз уж у нас зашла об этом речь, лишний раз хочу напомнить: о том, что студент Кутузовской академии Андреев на самом деле никакой не Андреев, а молодой князь Седов-Белозерцев, знаем лишь я, Александр Петрович, ещё два-три сотрудника КФБ, да твои родители и дядя. С нашей стороны никто не заинтересован в разглашении этой тайны, думаю, со стороны твоих родных тоже, ведь в первую очередь, это вопрос твоей безопасности.
— Я готов к возможным проблемам.
— Вообще, если уж на то пошло, ты сейчас единственный человек во всей России, у которого не должно быть никаких проблем в принципе. По всей стране, кроме Петербурга и Москвы, ты под защитой Александра Петровича. В Петербурге сейчас по факту правит твой отец, а в Москве, после того как ты спас внучку Воронцова, на тебя даже косо посмотреть никто не посмеет.
Милютин сделал паузу, чтобы я осознал смысл сказанных им слов, после чего грустно усмехнулся и добавил:
— Но это в теории у тебя не должно быть проблем, а зная, как ты их притягиваешь, я бы на твоём месте расслабляться не стал!
— Не буду, — пообещал я.
— Молодец! А теперь иди разбуди свою рыженькую, да будем собираться. Пора выдвигаться домой.
— Да хотелось бы. Я, если честно, тут с ума чуть не сошёл за то время, пока Вас ждал.
— С чего вдруг? — удивился Милютин.
— Переживал, опасался, что на заставу нападут немцы. Уже даже рассматривал вариант, как нам самим пробираться поближе к России.
— Вот по пути вас точно могли перехватить, а на заставе вы были в полной безопасности. После нашего телефонного разговора сюда отправили всех одарённых из близлежащих застав и с двух наших военных баз в Беларуси.
— Но я никого не заметил.
— Их отправили для того, чтобы отбить атаку, если она состоится, а не для того, чтобы привлекать внимание и эту атаку провоцировать.
— Могли бы хоть мне сказать.
— А кто знал, что ты такой впечатлительный? Я думал, ты спокойно спишь.
— Уснёшь тут.
— А тебе бы не помешало. Выглядишь ты неважно.
— Мне не обязательно спать. Моя подруга — была лучшей лекаркой в нашем центре. Она сейчас сама выспится, а потом меня быстро в порядок приведёт.
— Ты не просто хорош, ты намного лучше, чем я предполагал! — сказал Милютин и рассмеялся.
В Великий Новгород мы вылетели на вертолёте. Это было оптимальное средство передвижения в плане скорости и надёжности. Вертолёт с защитой от магического и механического урона и двумя сильными магами воздуха на борту был практически неуязвим, и в отличие от самолёта, в случае атаки спокойно опускался магами на землю даже при неработающих или горящих двигателях.
В самом начале пути Агата восстановила мне силы. Затем мы все позавтракали. А потом до самого конца почти трёхчасовой дороги я рассказывал Милютину о своих приключениях: от похищения в Подмосковье до побега из центра «Ост» и прибытия на белорусскую границу.
* * *
Дорогие читатели!
Спасибо, что продолжаете следить за героями цикла «Отверженный»!
Не забывайте закинуть книгу в библиотеку, так вы будете получать уведомления о выходе новых глав.
По графику прод, скажу следующее:
Первые две недели главы планируются почти каждый день — одна среднего размера или две маленькие. Или одна большая глава раз в два дня.
Стопроцентно я гарантировать это не могу, но буду очень стараться. Это в моих интересах.
Ни для кого уже давно не секрет, что успех на портале лишь на половину зависит от самой книги. Вторая половина — от использования инструментов её продвижения. Первые две недели жизни книги на портале — самые важные. Многие авторы специально копят материал, чтобы позволить себе ежедневную выкладку в эти дни. Кто-то, как я, запаса никогда не имеет.)))
Поэтому придётся поднапрячься. В последнее время реклама в ВК стала работать намного хуже. ФБ вообще прикрыли (а заодно и рекламу там). В этой ситуации попадание в виджет «Горячие новинки» крайне важно, как для новой книги в частности, так и для всего цикла в целом.
В Великий Новгород мы прибыли в начале десятого. Точнее, не в сам Новгород, а в расположенный неподалёку от столицы госпиталь КФБ. Заведение, как и сказал ранее Милютин, было закрытым. Я бы даже сказал: очень закрытым. Четыре длинных четырёхэтажных корпуса располагалось в глухом лесу и походили больше не на госпиталь, а на закрытый военный исследовательский центр. И скорее всего, так оно и было.
На крыше одного из корпусов находилась вертолётная площадка. На неё мы и сели. Яроша и внучку Воронцова сразу же унесли сотрудники загадочного заведения, а нам с Агатой Милютин дал пять минут, чтобы попрощаться. Тем более всё равно надо было дождаться переводчика — по-русски Агата не понимала, и до этого момента всё ей переводил я.
Мы отошли от вертолётной площадки к краю крыши, чтобы поговорить наедине. Я огляделся — вокруг, насколько хватало глаз, простирался лес. Возникало ощущение, что мы находимся где-то очень далеко от цивилизации. Агату, видимо, посетили те же самые мысли, потому что она крепко схватила меня за руку и негромко сказала:
— Что-то мне как-то не по себе от этого всего. Очень уж это место похоже на Восточный, только больше размером.
— Главное отличие этого места от Восточного в том, что здесь тебе помогут восстановить память и после этого сразу отпустят домой, к родителям, — сказал я. — Не переживай и не бойся. Иван Иванович — хороший человек, и он хочет нам только добра.
— Я вспомнила: ты этого Ивана Ивановича часто звал во сне и потом, когда выпил зелье.
— Ну вот. Ты тогда спрашивала, кто это. Теперь видишь.
— И ещё ты вспоминал какую-то Милу.
— Милу ты не увидишь.
— Почему?
— Потому что это было очень давно, она сейчас далеко, и эту страницу своей жизни я перелистнул.
— Роберт, ты раньше говорил, что она просто твоя знакомая. Это твоя бывшая девушка, да?
— Да.
— Точно бывшая?
— Да.
Агата обняла меня, поцеловала в щёку и прошептала в ухо:
— А кто нынешняя?
— Не знаю, — ответил я. — То ли Агата, то ли Аня. Всё никак не могу выбрать.
Агата рассмеялась и опять меня поцеловала.
— Кстати, — заметил я. — Надо нам переходить на наши настоящие имена. А то нас могут не понять, если мы в Кутузовке будем звать друг друга польскими именами.
— Надо, — согласилась подруга. — Но как-то это непривычно. Может, когда мне вернут память, будет легче сменить имя.
— Ну да, — согласился я. — А то вдруг окажется, что ты и не Аня вовсе.
— И не русская? И что тогда со мной будет?
— Да пошутил я, — поспешил я успокоить подругу. — Русская ты. Но даже если и нет, то тебя в любом случае вернут домой. Назад в Восточный не отправят. Здесь можешь не переживать. Но я уверен, что ты русская. И совсем скоро ты в этом убедишься. Думаю, уже сегодня. На самом деле, процедура восстановления памяти для хорошего менталиста дело несложное и недолгое. И что-то мне подсказывает, что в этом заведении есть хорошие менталисты.
— Всё равно страшно.
— Не бойся, всё будет хорошо. Скоро ты увидишь свою семью.
— Это да, но вот как они меня встретят?
— Ты опять за своё? С великой радостью они тебя встретят. Какая-то ты слишком мнительная. Сделай себе какой-нибудь отвар или эликсир успокаивающий.
— Не смешно, — пробурчала Агата и насупилась. — Я ужасно переживаю. Как я буду с ними разговаривать? Я даже русского не знаю.
— Ты его знаешь. И вспомнишь уже сегодня. Не переживай. А, вообще, я тут подумал, это хороший бонус нам в компенсацию за потерянное в Восточном время — почти идеальное знание немецкого языка.
— Слабое утешение.
— Ну как могу, так и утешаю, — сказал я и поцеловал подругу.
— Вот такое утешение работает лучше, — сказала Агата-Аня и улыбнулась. — Как думаешь, мы скоро увидимся?
— В том, что тебя с твоим Даром зачислят на подготовительный курс в Кутузовку, я даже не сомневаюсь. Но на всякий случай попрошу Ивана Ивановича посодействовать. Зачисление происходит по факту прибытия в академию. Поэтому как надоест дома отдыхать, как соскучишься по мне, так и приезжай.
— Ну тогда я почти сразу и приеду. Я уже по тебе скучаю, — сказала подруга и рассмеялась, затем она опять меня крепко обняла, прижалась к моей щеке своими огненно-рыжими волосами и добавила: — Хорошо, что мы есть друг у друга, Роберт. То есть, Роман.
— Можно просто Рома, но пока можно и Роберт. Я тоже сейчас расстанусь с Агатой, а в следующий раз уже встречусь с Аней! — сказал я и поцеловал подругу. — А Восточный и всё, что с ним было связано, мы забудем, как неприятный сон.
Пока мы разговаривали на краю крыши, пришёл переводчик и с ним какой-то серьёзный мужчина в белом халате, торчащем из-под куртки. Мы направились к вертолёту. Серьёзный мужчина о чём-то быстро переговорил с Милютиным, после чего увёл мою Агату-Аню. Когда мы с Иваном Ивановичем остались вдвоём, я спросил:
— А это точно госпиталь?
— Скажем так, — ответил Милютин. — Девушек здесь будут лечить и восстанавливать.
«А беднягу Яроша здесь будут пытать», — мысленно закончил я фразу за генералом КФБ.
Из загадочного госпиталя мы с Иваном Ивановичем вылетели уже непосредственно в Великий Новгород. Следующим местом нашей посадки стала крыша столичного управления КФБ.
— А Вы мне не расскажите, какие у нас планы? — спросил я Ивана Ивановича, когда мы покинули вертолёт. — Куда мы идём?
— Я иду к себе в кабинет, проводить совещание, — ответил Милютин. — А ты поедешь сейчас в академию. Там тебя ждёт Егор Андреевич. В академии почистишься нормально, чтобы в тебе никакой ерунды, вроде остатков внешних блокировок, не осталось, или чего похуже, а потом возвращайся сюда — поговорим о планах.
В Кутузовку меня повёз водитель Милютина. Он доставил меня к одному из административных корпусов, возле которого уже стоял Гурьев. Я хотел выйти из машины, но Егор Андреевич не дал мне этого сделать. Он протянул мне полиэтиленовый пакет и сказал:
— Надень куртку с капюшоном и очки. Не стоит пока никому знать, что ты вернулся.
Я взял пакет и спросил:
— А куда мою куртку деть?

— Можете оставить её в машине, — сказал водитель. — Иван Иванович велел мне Вас дождаться и потом отвезти в управление.
Я быстро снял свою куртку, надел вместо неё ту, что достал из пакета, и нацепил очки. А выйдя из машины, ещё и максимально натянул на лицо капюшон. И мне было совершенно непонятно, зачем нужны такие сложности с конспирацией. Намного проще было Гурьеву приехать в управление. Тогда бы уж точно никто не узнал, что я вернулся. Поступок Милютина, отправившего меня в Кутузовку, казался мне нелогичным. Но всё встало на свои места, после того как Егор Андреевич сказал:
— Пойдём к Источнику.
— Там Вы будете чистить мою голову? — поинтересовался я.
— Мне в твою голову лезть запрещено. Иван Иванович сейчас к ней никого не допустит, — ответил Гурьев. — Поэтому чистить её будешь сам. Да и не только голову.
— А я смогу?
— Ты нет. Но мы поэтому и идём к Источнику. Он сможет.
И мы отправились к храму Источника. По пути я попытался выяснить у наставника, чего мне теперь ожидать в плане учёбы.
— Егор Андреевич, — спросил я. — А Вы не знаете, что теперь у меня будет с учёбой?
— Это к Ивану Ивановичу, — ответил Гурьев и, заметив моё некоторое недоумение, добавил: — Ну, или к Анне Алексеевне, но точно не ко мне с этим вопросом. Моя задача — отвести тебя к Источнику.
Когда мы вошли в храм Источника, я, как положено, остался стоять у дверей, а Егор Андреевич подошёл к артефакту Силы. Гурьев положил на камень, вокруг которого была сконцентрирована Сила, руки и начитал заклинание. Воздух вокруг артефакта заискрился, а сам он начал светиться. Егор Андреевич около двух минут подержал руки на камне, после чего отошёл от артефакта и обратился ко мне:
— Положи руки на артефакт и полностью откройся Силе. Загляни в себя. У тебя внутри не должно остаться ни единого уголка, где могла бы спрятаться чужая энергия. Всё чуждое, постороннее надо выгнать.
— А как это сделать? — негромко спросил я.
— Твоя задача полностью открыться Силе и Источнику. Это всё, что от тебя требуется. Источник заберёт из тебя всю чужую и грязную энергию и наполнит тебя чистой.
— А блокировки? Иван Иванович говорил, что надо снять остатки блокировок.
— Они сами слетят, когда не останется энергии, которая их питает. Давай уже, иди. И не торопись. У нас очень много времени. Мы можем находиться здесь хоть до завтрашнего утра. Важно, чтобы в тебе не осталось ничего чужого.
Я кивнул и подошёл к камню. Положил ладони на его гранитную поверхность и почувствовал, как источник начал наполнять меня своей энергией. По телу пошла теплота, как это обычно и бывало при обращении к Источнику. Однако в этот раз я заметил некоторый дискомфорт в разных участках тела — едва заметный, но всё же.
И ещё у меня было какое-то внутреннее ощущение, что я открылся Силе не полностью. При этом я сделал всё от меня зависящее, чтобы открыться максимально, но чего-то не хватало. А минут через пять тот небольшой дискомфорт, что я чувствовал в разных частях тела, стал походить на болевые ощущения.
Я невольно прижал ладони к артефакту с большей силой — камень ответил лёгким ожогом. Но я не стал ослаблять давление, почему-то мне показалось, что я всё делаю правильно. Боль в теле усилилась. Особенно неприятные ощущения были в районе живота и в затылке. И по всему телу по мелочи.
И ещё я чувствовал некоторую скованность — возможно, это было из-за того, что я так и не смог открыться Силе полностью. Но я вспомнил слова наставника, что мы никуда не спешим, и продолжил держать руки на камне. А становилось всё горячее и горячее — казалось, что скоро кожа начнёт шипеть.
Я посмотрел на свои руки и заметил вокруг них некую ауру. Не мою стандартную зелёную — ауру человека, а едва заметную грязновато-серого цвета. Присмотрелся внимательнее — эта аура окутывала всё моё тело. И с каждой секундой она становилась всё плотнее.
А ещё моё тело стало будто прозрачным. Нет, органов своих я не видел, но я смог разглядеть в разных частях тела какие-то непонятные бесформенные тёмные сгустки какой-то субстанции. Все они были разных размеров: от горошины до грецкого ореха, и все будто пульсировали. И примерно в этих местах я и чувствовал боль. Самый большой сгусток, размером с апельсин, находился чуть ниже солнечного сплетения. И пульсация в голове мне подсказала, что в районе затылка есть такой же, просто я его не вижу.
Чем дольше я держал руки на камне, тем горячее было ладоням, и тем сильнее пульсировали тёмные сгустки в моём теле. На тупую боль во всём теле я даже не обращал внимания. Через какое-то время мне показалось, будто тело начало разрывать изнутри. Сначала я испугался, но потом вдруг осознал, что ощущение это было сильное, но почему-то приятное. Почти сразу же понял: это Источник добавил напор.
В какой-то момент мне показалось, что мы с Источником слились в одно целое — такое невероятное единение я ощутил с ним и с Силой. Видимо, смог открыться им полностью. И как только я ощутил это единение, во всех местах моего тела, где находились тёмные сгустки, начался невероятно сильный зуд. И прямо у меня на глазах все эти сгустки непонятной субстанции один за другим стали выходить из меня маленькими грязно-серыми струйками дыма. После исчезновения сгустка, зуд прекращался.
Примерно за минуту во мне не осталось ни одного тёмного сгустка. Последним выходил тот, что был в животе. Или тот, что был в голове. Зуд и там, и там прошёл в одно время. И исчезли все болевые ощущения. Лишь ладони горели так, будто я их держу на раскалённой плите.
Но потихоньку и боль в ладонях пошла на убыль. И наконец-то появилась та самая невероятная лёгкость и ощущение безмятежности и счастья. Источник выдавил из меня непонятные тёмные сгустки и теперь наполнял своей чистой энергией. И это было просто прекрасно.
Когда у меня начали неметь кончики пальцев на руках, я понял, что пора и честь знать. Я оторвал ладони от поверхности камня и осмотрел их. Казалось, они должны были обгореть до костей, но всё было нормально. Можно было уходить. Основную миссию мы выполнили — почистили моё тело от… непонятно от чего, но почистили.
Но раз уж я находился у Источника, то было глупо не проверить лишний раз свой уровень, учитывая, что я его не проверял полтора года. Я снова расположил ладони над артефактом, но прижимать к нему не стал. Сконцентрировался и представил перед собой свой шар Силы.
Через пять секунд над камнем закрутились искорки, помутнел воздух, и над поверхностью артефакта материализовался небольшой шар, который стандартно за несколько секунд вырос до своих обычных размеров и приобрёл молочно-белый цвет. Мой шар Силы висел над камнем и светился. А я смотрел на этот шар и пересчитывал на нём полосы — первая, вторая, третья.
Три полосы — восьмой уровень владения магией. Это была отличная новость — не только знание немецкого языка я привёз из Восточного. Я поблагодарил Силу и убрал ладони от артефакта. Шар исчез.
— Ну что? — спросил Гурьев, который всё это время внимательно за мной наблюдал.
— Восьмой, — ответил я.
— Поздравляю.
— Спасибо.
— Почистился хорошо?
— Похоже, что да.
— Ну тогда закругляемся, — сказал наставник, подошёл к артефакту и положил на него руки.
Гурьев начитал заклятие, дождался, пока камень перестанет светиться, после этого мы с ним покинули храм Источника. На улице я подробно рассказал Егору Андреевичу про тёмные сгустки, про то, как они из меня выходили, и в конце спросил:
— Вы, случайно, не знаете, что это было?
— Понятия не имею, — ответил наставник и пожал плечами. — Это могло быть что угодно. Но теперь этого нет. Поэтому забудь.
Это был хороший совет, и следовало им воспользоваться. Тем более, другого мне всё равно не дали. Я попрощался с наставником и пошёл к машине Милютина. По пути старался отгонять неприятные мысли и думать о чём-нибудь хорошем — например, о восьмом магическом уровне. Было интересно, когда я его получил: на турнире или во время побега или по совокупности за полтора года тренировок и боёв?
«Это могло быть за что угодно. Уже не узнаешь. Поэтому забудь», — мысленно ответил я сам себе немного переделанной фразой Гурьева и подумал, что не мешало бы перекусить — после визита к Источнику мне всегда хотелось есть

3

Идти по территории Кутузовки было непривычно. Казалось, будто это всё происходит со мной во сне — видимо, моё сознание ещё не приняло полностью тот факт, что Восточный остался в прошлом. С виду территория академии совершенно не изменилась — всё вокруг выглядело так же, как и в день моего отъезда в Москву осенью девятнадцатого года, разве что жёлтых листьев на деревьях не было. Очень хотелось прогуляться по территории, а ещё лучше, зайти в столовую, но надо было уходить. Я посильнее натянул капюшон на лицо и быстрым шагом направился к машине.


До управления КФБ доехали быстро. Водитель запарковал машину на подземной стоянке и проводил меня до кабинета Милютина. А там меня ожидал небольшой сюрприз — секретарь сказала, что у Ивана Ивановича ещё не закончилось совещание, и надо будет подождать. Учитывая, что торопиться мне было некуда, меня такой сюрприз совершенно не расстроил. А когда секретарь предложила мне чаю с печеньем, жизнь наладилась почти полностью.
Много печенья съедать было неудобно, а есть хотелось сильно, поэтому, чтобы утолить голод, я закинул в чай аж пять кубиков сахара — он еле растворился. Голод таким образом я заглушил, но твёрдо решил после разговора с Милютиным пойти и хорошо поесть в каком-нибудь кафе. Правда, для этого нужно было где-то найти деньги, но этот вопрос я как раз намеревался обсудить во время предстоящего разговора — где-то ведь хранились мои вещи и кредитные карточки, и было бы неплохо получить к ним доступ.
Прождал в приёмной я около часа. Когда совещание закончилось, и все его участники разошлись, меня пригласили в кабинет Ивана Ивановича.
Руководитель столичного КФБ сидел за столом и выглядел очень уставшим. Однако увидев меня, он поднялся и вышел мне навстречу. Милютин по-отечески похлопал меня по плечу и сказал:
— Ещё раз спасибо тебе за блестяще выполненное задание! Мне до сих пор не верится, что ты смог провернуть такую сложную операцию. Не каждому профессионалу она по силам. Далеко не каждому. Ты герой. И я это говорю не для того, чтобы сделать тебе приятно, а потому что это так и есть. Признаться, мы уже не ожидали, что ты вернёшься, но ты это сделал. На днях мы поедем к Александру Петровичу, он хочет лично выразить тебе благодарность.
— Это будет большая честь для меня, — ответил я.
— Я тебе больше скажу: не сегодня, и даже не завтра мы осознаем всю ценность проделанной тобой работы. Ты не просто нашёл похищенных детей — возможно, ты раскрыл планы Священной Римской империи, направленные против России.
Милютин тяжело вздохнул, немного помолчал и продолжил:
— Вот я сейчас говорю «возможно», но понимаю, что, скорее всего, так оно и есть. То, что ты уже рассказал, поражает размахом, но думаю, после допроса поляка мне придётся удивиться ещё сильнее. Есть такое ощущение.
Мне было нечего на это сказать, я лишь стоял и слушал.
— Нам предстоит очень много работы, — сказал генерал КФБ, возвращаясь за стол и подавая мне знак, чтобы я тоже присел. — Помимо радости, что нашлись наши дети, мы получили большую головную боль. Просто огромную. Бросить детей мы не можем. А как их вытаскивать — непонятно. Я даже не представляю, с какой стороны подходить к решению этой проблемы. И это я сейчас говорю лишь о детях и о том, как их вытаскивать. Я молчу о цели, ради которой были созданы все эти центры. На эту тему я пока даже думать не готов.
— Но ведь вы что-нибудь придумаете?
— А куда мы денемся? Бросить детей мы не можем. Только вот придумать надо что-то железобетонное, что поможет нам спасти ребят, а не погубить их. Обратиться к немцам и сказать: «Верните наших детей» — не вариант. Они будут всё отрицать.
— Да как можно такое отрицать? — удивился я.
— Эх, мальчик мой, — Милютин вздохнул. — Это уже не просто похищение, это международный конфликт, это геополитика, в ней зачастую отрицаются более очевидные вещи. На нашу претензию, если мы её предъявим, немцы разведут руками и в течение суток перевезут детей в другое место. Если уже не перевезли после вашего побега.
— С нашего центра могли перевезти, — согласился я. — . Но с остальных не должны. Мы сделали всё, чтобы похищение Яроша обыграть как его убийство.
— Это очень хорошо. Тогда есть шанс, что в остальных трёх центрах дети останутся. Если твой поляк знает, где эти центры расположены, это увеличит наши шансы вытащить оттуда ребят. Только вот время сейчас очень неудачное. Два года назад мы бы не задумываясь провели спецоперацию по спасению, учитывая, что центры расположены в Польше. А сейчас это будет сложно. А если уж говорить откровенно — невозможно. Значит, будем искать другие варианты.
— А они есть?
— Очень надеюсь что есть. Александр Петрович решал проблемы и посложнее. Все надежды на него.
Милютин замолчал. Мне показалось, что он хочет мне что-то сказать, но ещё не принял решение, стоит ли это делать. В итоге он произнёс:
— Сложные сейчас времена, Рома, очень сложные. За время твоего отсутствия изменилось многое. Россия сейчас не та, что была полтора года назад. Много сил уходит на противостояние с Петербургом, на поддержание безопасности внутри страны. На меня за последние полгода было совершено два покушения. Оба раз работали дилетанты, но всё равно неприятно. А некоторые наши агенты погибли.
— Я, когда до Вас не дозвонился, сразу понял: что-то не так.
— Номер, что я тебе давал, совсем недавно пришлось заблокировать. Обычно такие номера живут не дольше трёх месяцев — этот так долго мы держали только для тебя. Но ты молодец — нашёл выход.
— Правда, пришлось разбудить Фёдора Сергеевича.
— Я думаю, он это пережил, — с улыбкой сказал Милютин и уже более серьёзным тоном добавил: — Кстати, поляка, которого ты привёз, уже привели в чувство. Даже ноги ему нарастили в знак доброй воли. Надеюсь, он владеет нужной информацией и пойдёт на сотрудничество. Сегодня вечером или ночью буду лично его допрашивать.
— А Агнешку разморозили? — спросил я, и поймав недоумённый взгляд Милютина, пояснил: — Так внучку Воронцова в том центре звали.
— Разморозили. Сейчас проводят курс реабилитационных процедур. После обеда ей и твоей подруге будут восстанавливать память. А теперь, что касается тебя.
Милютин сделал паузу, будто давал мне время сосредоточиться и подготовится к приёму важной информации, после чего заявил:
— Мы накидали тебе легенду, чтобы ты мог вернуться к обычной жизни и в первую очередь к занятиям. Будешь всем говорить, что тебя полтора года прятали по программе защиты свидетелей.
— И это вся легенда? — удивился я.
— А чем она тебе не нравится? — удивился в свою очередь Милютин. — Чем проще легенда, тем меньше шансов с ней проколоться.
— Но хотя бы можно узнать, чего я свидетель? Вдруг кто-то спросит.
— А это никого не касается. Если кто-то спросит, отправляй этих любопытных ко мне. У меня есть эликсир, помогающий избавиться от излишнего любопытства.
Я оценил шутку, решил дальше эту тему не развивать и спросил:
— А что с моей учёбой? Вы сказали, что я смогу вернуться к занятиям.
— С этим вопросом уже не ко мне. По учёбе, проживанию и прочим бытовым моментам обратись к Анне Алексеевне. Она ждёт тебя сегодня в шестнадцать часов. И она же тебе вернёт все твои личные вещи, телефон, одежду и банковские карты. Хотя… — Милютин внимательно меня оглядел и добавил: — Одежду, думаю, можно и не возвращать. Вряд ли твои старые вещи сейчас на тебя налезут. Ты как минимум на размер крупнее стал. Придётся тебе гардероб обновлять.
— Спортивный костюм налезет, — сказал я. — А там потихоньку обновлю, если мне карточки вернут.
— Вернут. И ещё дадут.
Милютин усмехнулся, достал из ящика стола банковскую карту и произнёс:
— Так как ты не кадровый военный или сотрудник КФБ, мы не можем представить тебя к награде. Но зато, ты как гражданский имеешь право на вознаграждение, которое было обещано за информацию о похищенных детях.
Иван Иванович положил банковскую карту на стол и подвинул её ко мне.
— Ты заслужил.
Мне сразу же захотелось спросить, сколько на карте денег. Не то чтобы я считал, что мне должны за проделанную работу — просто было любопытно. Но я сдержался. В конце концов, любопытство можно было удовлетворить у любого банкомата.
Я взял карту и рассмотрел её. Она была выпущена Федеральным Банком и, кроме номера и названия банка, не содержала никакой другой информации.
— Карта анонимная, и на ней сейчас нет пин-кода, — сказал Милютин. — Установи его в ближайшем банкомате. Вообще, анонимную карту нельзя ни заблокировать, ни перевыпустить, но сам понимаешь, это не касается карт, которые выпускаются для нужд нашей организации. Поэтому, если вдруг потеряешь, сразу звони в банк и назови номер карты. По номеру сразу поймут, что это за карта и заблокируют.
— Надеюсь, не потеряю. Благодарю! — сказал я, взял карту и спрятал её в карман.
— Тогда, если у тебя нет ко мне вопросов, я тебя не задерживаю. На днях позвоню, и поедем к Александру Петровичу.
— Позвольте один вопрос! — сказал я и, не дождавшись разрешения, спросил: — Можно позвонить дяде?
— Волошину?
— Да.
— Не проболтаешься, где был?
— Не проболтаюсь.
— А если спросит? Он у тебя не глупый, в легенду нашу не поверит. Она на твоих однокурсников рассчитана.
— Вы правы — он не глупый. Поэтому он не спросит.
Милютин усмехнулся и сказал:
— Ну тогда звони. Если я не ошибаюсь, он сейчас в Новгороде.
— В Новгороде? — удивился я. — Так ведь конфликт?
— Твой дядя — уникальная личность. Он в первую очередь коммерсант, а потом уже эльф. По мне, так ему надо было орком родиться с такой деловой жилкой. Во время активной фазы военного конфликта были заморожены вообще все отношения между Петербургом и остальной Россией и перекрыты границы. Сейчас границы открыты для гражданских лиц. Поезда, конечно, не ходят, но автотранспорт ездит. И ещё работают торговые представительства. По факту они выполняют не только свои прямые функции — через них ведутся переговоры и по вопросам, не связанным с торговлей. Твой дядя — руководитель торгового представительства Санкт-Петербурга в Великом Новгороде.
Я всегда знал, что мамин брат — исключительно ушлый эльф, но в этот раз он превзошёл самого себя. Вести бизнес с людьми, когда все эльфы с ними воюют, и при этом не то что не быть за это порицаемым, а ещё и получить одобрение своей деятельности — такое мог провернуть только дядя Володя.
— Получается, мой дядя — посол Петербурга в России? — воскликнул я не удержавшись.
— Очень неполиткорректно, но в точку, — согласился Милютин. — Однако больше никогда нигде так не говори.
— Извините. Не буду. Но Вы не сказали, я могу ему позвонить?
— Звони. Но лишнего не болтай!
Я поблагодарил Ивана Ивановича и покинул кабинет. Первым делом я решил отправиться в торговый центр, чтобы купить одежду, раз уж у меня появились деньги. Я до сих пор ходил в тренировочном костюме центра «Ост», сорвав с него нашивку с номером отряда и именем. В нём было удобно, но всё же хотелось побыстрее забыть Восточный.
Часы на стене в приёмной показывали пять минут третьего. Если поторопиться, то я вполне мог в торговом центре ещё и перекусить. Значит, надо было торопиться.
В Кутузовку я приехал впритык — без пяти четыре, зато в новой одежде по сезону и сытый. В главный административный корпус пришлось бежать — не хотелось заставлять Анну Алексеевну меня ждать. Успел ровно к четырём. Пётр при виде меня не проявил вообще никаких лишних эмоций, будто я никуда не пропадал на полтора года. Помощник ректора поприветствовал меня и предложил пройти в кабинет к Анне Алексеевне.
Милютина встретила меня ещё эмоциональнее, чем её супруг, она обняла меня и очень долго рассказывала, как рада, что я вернулся живым и невредимым. Я, в свою очередь, поблагодарил ректора за возможность продолжить обучение в академии.
— Тебе сейчас надо сдать экзамены и зачёты за полтора года, — сказала Анна Алексеевна. — Но фактически уже за два. Пока ты три пропущенные сессии сдашь, уже и новая весенняя начнётся.
— Даже не представляю, как это сделать, — признался я.
— Ты хочешь потерять год или два? Или хочешь вернуться в свою группу?
— Хотелось бы в свою.
— Ну вот и я так думаю, что лучше в свою, — сказала ректор. — Новую весеннюю мы тебе на осень перекинем, но до лета надо будет сдать зимнюю за второй курс и две за первый. Но ты сможешь, я в тебе уверена.
— Спасибо за доверие, буду стараться. Надеюсь, получится.
— Я тоже думаю, что получится, — сказала Милютина и, улыбнувшись, добавила: — Учитывая, что по боевой магии у тебя сейчас навыки посильнее, чем у многих четверокурсников, а по остальным предметам я замолвлю за тебя словечко перед преподавателями.
— А когда я могу приступить к занятиям?
— Да хоть с завтрашнего дня.
— Это будет здорово. А где я буду жить?
— В общежитии, где же ещё? — удивилась Милютина.
— Я имел в виду, в той же комнате?
— Нет. В той комнате с этого года живут другие студенты. Но мы нашли тебе другую — триста восьмую. Она даже лучше — всего на двоих. До начала следующего учебного года будешь вообще один в ней жить. Держи ключ и заодно свои кредитные карты. Остальные твои вещи ждут тебя в комнате.
Я забрал у ректора ключ и кредитки и сказал:
— Разрешите Вас ещё раз поблагодарить за такое доброе отношение, Анна Алексеевна! Для меня большая честь — вернуться к учёбе в Кутузовской академии.
— А я хочу сказать, что горжусь тем, что ты студент нашей академии, — ответила Милютина. — Я некоторым образом в курсе твоих приключений, и я очень рада, что в нашей академии ты смог получить навыки, которые помогли тебе выжить и вернуться.
После этого обмена любезностями я покинул кабинет ректора и направился в общежитие.
Комнату нашёл быстро. Она была убрана и пахла свежим постельным бельём. В шкафу я обнаружил всю свою одежду, а на столе все вещи, в том числе телефон и планшет. Я быстро схватил телефон, подсоединил к нему зарядное устройство и поставил на зарядку. После этого включил аппарат и набрал номер дяди Володи. После третьего гудка из трубки раздался удивлённый голос маминого брата:
— Роман?
— Здравствуйте, дядя Володя! — радостно прокричал я в микрофон. — Сразу же хочу попросить Вас сохранить наш разговор в тайне от всех.
— Договорились. Ты где? С тобой всё хорошо?
— Уже да. Я в Новгороде. И я слышал, что Вы тоже здесь.
— Ещё два дня буду здесь, потом должен ехать в Петербург.
— Мы можем с Вами встретиться?
— Я тебе больше скажу: мы должны с тобой встретиться. Давай завтра ближе к обеду созвонимся и договоримся. Я сейчас немного занят.
— Подождите! — крикнул я в трубку, пока мамин брат не сбросил звонок.
— Слушаю тебя.
Я очень хотел задать вопрос, который волновал меня больше всего. И при этом ужасно боялся услышать в ответ что-либо нехорошее. Но до завтра я ждать не мог и поэтому спросил:
— Скажите, с Машей и Андреем всё нормально?
— С ними всё хорошо, — ответил дядя Володя. — За них вообще можешь не переживать.
— Спасибо! До завтра!
Я убрал телефон в карман и не смог сдержать улыбку — дядя Володя сообщил мне едва ли не самую лучшую для меня новость.

4

Утром я проснулся за час до будильника. Так как спешить было некуда, я не торопясь сделал зарядку, принял душ и приступил к завтраку. В столовую я не пошёл — еды у меня было достаточно.


Накануне вечером я не смог отказать себе в удовольствии отметить своё возвращение в Россию. Денег у меня было много. И хоть сорить я ими не собирался, но доставку ужина из хорошего ресторана по такому важному поводу заказал.
Я устроил себе поистине царский пир — в общежитие мне доставили каре ягнёнка с карамелизированным луком и печёным шпинатом, телячьи щёчки с картофельным кремом и грибами, салат с куриной печенью, сырную нарезку, креветки, жаренные на гриле, разумеется, шампанское, сок, фрукты и даже меренговый рулет с вишней и мороженым из фисташек на десерт.
Жаль только разделить этот ужин было не с кем. Я сходил к Глебу, но оказалось, что он больше не живёт в нашей бывшей комнате. Ребята, которые теперь там проживали, сказали, что видят иногда Глеба в академии, но где он живёт, они не знали. Больше пригласить в гости мне было некого — пришлось есть все привезённые вкусности самому.
Разумеется, один я с таким ужином не справился, и как следствие утром получил очень разнообразный и сытный завтрак. Конечно, накануне в горячем виде всё было вкуснее, но жареные креветки были хороши и холодными, чего уж говорить о сырной нарезке и фруктах. Единственное чего мне не хватало для полного счастья — это чашки горячего кофе, но апельсиновый сок смог его заменить.
Впрочем, насчёт кофе я призадумался. Учитывая, что как минимум до осени мне предстояло жить в этой комнате одному, вполне можно было приобрести себе кофемашину. Микроволновые печи и холодильники стояли во многих комнатах, и я не видел принципиального различия между ними и кофемашиной.
Я дожевал очередную креветку и подумал, что жизнь, несмотря на все мои приключения, хороша. После Восточного простой завтрак остатками вчерашнего ужина в комнате общежития в одиночестве казался мне чем-то вроде семейной трапезы на веранде собственного дома. Для бывшего курсанта центра «Ост» было во всём этом что-то умиротворяющее, почти домашнее.
Покончив с завтраком, я начал собираться на занятия и понял, что волнуюсь перед возвращением в свою группу не меньше, чем перед побегом из Восточного. Это было удивительно, но пришлось с этим чувством смириться.
Я должен был за десять минут до начала занятий подойти к Коржову, чтобы вместе с куратором прийти на первую пару. В этот день первой у нас стояла теория заклинаний, которую вела Лидия Григорьевна Трофимова. Андрей Николаевич попросил у Лидии Григорьевны три минуты и произнёс небольшую речь, в которой объявил группе о моём возвращении, а мне пожелал быстрее нагнать пропущенное. После этого куратор ушёл, а я, поприветствовав одногруппников и преподавателя, сел на свободное место и приготовился учиться.
Группа на моё появление отреагировала на удивление спокойно. Даже Троекуров, который явно был мне не рад, не выказал какого-либо недовольства. Это было немного странно. Понятно, что радоваться моему приезду, было некому — у меня не то что дружеских, даже приятельских отношений ни с кем из группы не было. Но ведь удивиться моему приезду они могли. Однако не удивились.
Надо было подумать о том, чтобы завести в группе приятелей. Раньше я общался лишь с Милой, и, кроме неё, мне никто был не нужен, но теперь Милы рядом не было, а совсем без общения остаться не хотелось. Конечно, в ближайшее время должна была приехать Аня, но в группе тоже нужно было с кем-то подружиться.
Удивительно, но раньше, до приключений в Польше, я бы на эту тему не задумался. Я в принципе был не очень общительным. Не замкнутым, но и не общительным. В гимназии у меня было мало друзей, в Кутузовке мне хватало Милы и Глеба. Но в Восточном я изменился, там у меня было несколько приятелей, с которыми я много и с удовольствием общался. И я очень надеялся, что у меня ещё будет возможность с ними встретиться после их спасения и узнать, как их всех зовут на самом деле и откуда они родом. Особенно сильно хотелось увидеть Томаша.
Первые три пары пролетели быстро и незаметно. Мне нужно было навёрстывать упущенное, поэтому я пытался запомнить и понять каждую фразу, сказанную преподавателями. На переменах я особо ни с кем не общался — в основном наблюдал за товарищами по учёбе.
Безусловным лидером нашей группы был Троекуров. Он держался вызывающе по отношению ко всем одногруппникам, ощущал себя главным, и все давали ему понять, что принимают такое положение вещей. С племянником губернатора в качестве его свиты постоянно ходили двое его друзей и Корецкая.
Даша за полтора года сильно повзрослела и стала просто неотразимой — никто в нашей группе не мог тягаться с ней по красоте. Не удивительно, что именно её Троекуров выбрал своей подругой. Такому, как он, было важно подчёркивать свой статус лидера всем, чем только можно, в том числе и самой красивой девушкой в роли подруги.
Мне стало за Дашу обидно. Хоть я её совсем и не знал, но мне было жаль, что такая красивая девчонка общается с таким моральным уродом. Я был более чем уверен, что за полтора года Троекуров не изменился, а если и изменился, то лишь в худшую сторону. В лучшую такие не меняются. А потом я вспомнил, что у Корецкой был шанс обручиться с Левашовым и впоследствии стать его женой, и тогда я подумал, что Троекуров, возможно, и не самый плохой вариант.
Чем дольше я наблюдал за своими одногруппниками, тем больше мне казалось, что они стараются меня избегать. К обеду я был в этом уверен. Ради интереса я задал нескольким ребятам разные вопросы и получил на них короткие односложные ответы без желания как-либо продолжать разговор.
Это было странно. Возможно, после нашего с Милой исчезновения в академии прошёл какой-то нехороший слух про нас, а теперь, когда я так неожиданно вернулся, ребята просто не знали, как на меня реагировать. Надо было что-то с этим делать и для начала переговорить с кем-нибудь, кого я хоть немного знал. Таких в группе было двое: Илья и Клим — отбракованные орки, вместе с которыми я приехал в Кутузовку. Но толстого Илья я не видел, значит, надо было переговорить с Климом. И сделать это можно было во время обеда.
Когда я пришёл в столовую, заметил, что Клим сидит один вдали от остальных ребят. Это было мне на руку. Я взял поднос со своим обедом и направился к бывшему орку, чтобы вместе с ним поесть и заодно поболтать. Подойдя к столу, уселся за него и сразу же сказал:
— Приятного аппетита! Ты чего один сидишь?
— А что? — спросил в ответ Клим, и я заметил, что вид у него слишком уж напряжённый.
«Что ж им всем про меня рассказали?» — подумал я и решил, что напрямую такие вещи спрашивать не стоит.
— А куда Илья делся? — начал я заходить издалека. — Что-то не видать его.
— Его отчислили, — ответил Клим.
— Давно?
— Да.
— За что?
— Сессию не сдал.
Обычно болтливый Клим отвечал односложно, и от него исходил довольно сильный страх. Это мне совсем не понравилось. И тут вдруг бывший орк встал, взял поднос и сказал:
— Пойду я.
Я посмотрел на поднос Клима, еда на нём была нетронутой, видимо, парнишка пришёл в столовую прямо передо мной. А пока я смотрел на поднос, Клим развернулся и сделал шаг в сторону окна, в которое отдают грязную посуду.
— Стоять, — сказал я негромко, но твёрдо.
Клим остановился, и я почувствовал, как его страх усилился.
— Куда собрался?
— Посуду хочу отнести.
— Ты ничего не съел.
— Я не хочу. Я мало ем.
— Садись.
Клим остался стоять.
— Садись, говорю!
Бывший орк сел и испуганно на меня посмотрел. Он и так был щуплым и невысоким, и оттого постоянно выглядел каким-то несчастным, а теперь на него и вовсе без слёз было не посмотреть.
— Ты чего меня боишься? — спросил я. — Я ведь тебе никогда ничего плохого не делал.
— Я не боюсь тебя, — ответил Клим, и я почувствовал в его словах искренность, и это окончательно поставило меня в тупик.
Клим не врал. Но от него исходил очень сильный испуг.
— Почему ты тогда от страха трясёшься? — поинтересовался я.
Ответа на свой вопрос я не получил, а Клим спросил совсем уж несчастным голосом:
— Можно я пойду?
— Нет. Нельзя. Давай рассказывай!
— Что рассказывать?
— Всё! И по порядку!
Парнишка понял, что я от него не отстану, осторожно огляделся по сторонам, невероятно тяжело вздохнул и пробубнил:
— Троекуров запретил с тобой общаться.
— Тебе?
— Всем.
— Как интересно. А по какой причине?
— Просто запретил.
— Удивительно, конечно, но, по крайней мере, теперь хоть что-то стало понятно.
— Можно я всё же пойду? — жалобно простонал Клим. — Ты извини, просто мне не нужны проблемы. В прошлом году мы хоть с Ильёй вместе держались, а сейчас я один. Родион только после Нового года от меня немного отстал. А весь первый семестр совсем житья не было.
— А за что он тебя невзлюбил?
— Он всех, кто с отбраковки приехал в Кутузовку, не любит.
— И я так понимаю, он в группе у нас главный?
— Он и Корецкая.
— Ну это логично. У самого крутого парня — самая красивая девушка. И думаю, у неё особо не было выбора.
— Рома, можно я пойду? Ты прости, но мне действительно не нужны проблемы. Если хочешь, давай после занятий встретимся, я тебе расскажу всё, что хочешь. Но можно я сейчас уйду? Родион уже несколько раз на нас посмотрел.
Мне стало жаль этого тщедушного испуганного парня. Один в чужом городе, без родных и друзей, да ещё и подвергается третированию со стороны зажравшегося аристократского сынка.
— Сядь! И ешь! — сказал я. — А Троекурова не бойся.
— Тебе легко говорить, тебя он не тронет.
— И тебя не тронет. Ты теперь под моей защитой. Если кто-то что-то будет тебе предъявлять, неважно кто, Троекуров или кто-то другой, просто посылай.
— Куда посылать? К тебе? — растерянно спросил Клим.
Я рассмеялся.
— На фиг посылай. Но можешь и ко мне, а я уже дальше пошлю.
Клим смотрел на меня и, казалось, он не верит, что я говорю всё это всерьёз. Я поднялся, забрал у парня поднос и поставил его на стол. После чего снова сказал:
— Сядь и ешь!
Клим кивнул, сел за стол и придвинул к себе тарелку супа, а я почувствовал, что страх его отступает. Значит, он поверил, что я могу его защитить. Я посмотрел на Троекурова и перехватил его взгляд. Вид у племянника губернатора был недовольный. В принципе он весь день на меня так смотрел, и не только смотрел. Когда я оказывался рядом с Троекуровым, то ощущал исходящие от него презрение и неприязнь по отношению ко мне. Но я не обращал на это внимания — после наших прошлых отношений такое было естественно.
Но немного было досадно, могли ведь начать всё с чистого листа. Дружба с Троекуровым в мои планы не входила, очень уж он был мне неприятен. Но нейтральные отношения были бы в самый раз. Но избалованный аристократ решил иначе — захотел настроить против безродного отбракованного эльфа всю группу.
Наверное, этот идиот почувствовал в моём лице угрозу своему лидерству. Троекурову в его пустую голову даже не пришла мысль, что мне соперничество с ним просто неинтересно. Жизнь ничему не научила Родиона, и он опять решил пойти на конфликт.
Но с моими боевыми навыками и турнирным опытом, да с поддержкой Милютина и самого кесаря было бы смешно даже самую малость опасаться трусливого губернаторского племянника. Он бы в лепёшку расшибся, но не смог со мной ничего сделать. Разве что немного потрепать нервы, да наделать каких-нибудь мелких подлостей и гадостей.
А что касается остальной группы, если они не хотели со мной общаться, то мне не составляло труда ответить им взаимностью. На днях должна была приехать Аня, в Кутузовке всё ещё учился Глеб, всегда можно было поболтать с Климом — дефицита общения я не должен был испытать. Тем более, все силы и время мне надо было бросить на учёбу.
Клим поел очень быстро и убежал. Я закончил обед не спеша и спокойно пошёл относить посуду. На половине дороги наткнулся на Арину, которая только что пришла в столовую. Увидев меня, она так растерялась, что я невольно улыбнулся. Княжна неправильно расценила мою улыбку, тут же улыбнулась в ответ, стрельнула глазками и сказала:
— Привет! Какая неожиданная встреча.
— Привет! — ответил я. — Хорошо выглядишь.
И это был не просто дежурный комплимент — Зотова выглядела потрясающе. Вот уж кому точно можно было присуждать звание королевы академии. Она и раньше была красивой, уж я-то помнил, но теперь княжна просто расцвела.
— Ты тоже ничего так, — сказала Арина и опять улыбнулась. — Возмужал.
— Спасибо тебе за помощь. И извини, что пришлось ночью поднять.
— Не проблема. Зотовы всегда отдают долги. Я рада, что смогла тебе помочь.
— Передай, пожалуйста, мою благодарность и почтение Фёдору Сергеевичу.
— Ты можешь сам это передать. Заходи в гости, папа будет рад тебя видеть.
— Спасибо за приглашение. Почту за честь. Но сначала надо дела разгрести.
— Судя по тому звонку, и как потом папа сорвался и куда-то уехал, не стоит спрашивать, где ты был?
— Да. Лучше не надо. Ещё раз спасибо!
Мы с Ариной снова обменялись улыбками и разошлись.
* * *
В кабинете кесаря Романова проходило рабочее совещание, в котором принимали участие руководитель его администрации Глебов, главы КФБ России Валуев и руководитель столичного отделения КФБ Милютин. Иван Иванович заканчивал отчёт о результатах спецоперации по поиску похищенных одарённых подростков:
— В итоге по информации, полученной от поляка, мы определили места нахождения остальных трёх центров. Два из них нам были известны и раньше, только мы думали, что там проходят обучение польские курсанты. Местонахождение третьего будем перепроверять через наших людей в Польше. Это несложно.
— Для чего готовят этих детей? Что наш польский гость говорит на этот счёт? — спросил кесарь.
— Утверждает, что ему неизвестна цель проекта «Вархайт». Так немцы назвали всё это безобразие.
— Вы ему верите?
— Этот Ярош хоть и был заместителем начальника тренировочного центра, но всё же заместителем по хозяйственной части. А ждать от завхоза, что он выдаст совсем уж секретную информацию, не стоит. Но некоторые вещи, указанные им, заслуживают внимания. Например, он утверждает, что подростков в эти центры доставляют не только из России, но ещё из Прибалтики, Украины, Словакии, одним словом — из всех стран, что граничат с Польшей. Если это действительно так, то это в корне меняет ситуацию.
— Может, и не в корне, но меняет, — согласился кесарь.
— Похищение наших детей в любом случае — это исключительно недружественные действия со стороны Священной Римской империи, — продолжил Милютин. — Но речь о заговоре против России мы пока вести не можем. Больше это похоже на то, что немцы просто воруют одарённых детей отовсюду, где только могут. И не факт, что они собираются этих детей впоследствии использовать против России.
— Но против кого-то они их в любом случае использовать собираются, — сказал Глебов.
— Несомненно, — ответил Милютин. — Иначе какой смысл их похищать и тренировать? Но я хочу обратить ваше внимание ещё на одну важную деталь — всем подросткам стирают память, дают польские имена и внушают им, что они поляки. Это наводит на мысль, что их, скорее всего, готовят для использования на территории Польши.
— После референдума о вхождении Польши в состав Империи, — предположил кесарь и обратился к Валуеву: — А какие у нас прогнозы на его результат, Игорь Денисович?
— Прогнозы по референдуму самые неблагоприятные для немцев, — ответил глава КФБ. — Идеи расширения Империи имеет полную поддержку польскими элитами, но основная часть населения страны категорически против такого аншлюса. Простые поляки видят, чем это обернулось для чехов и литовцев. И если польскому руководству и немцам не удастся сфальсифицировать результат выборов, то в этом году расширения Империи на восток не будет.
— Но мы-то понимаем, что сфальсифицировать им удастся, — улыбнувшись сказал кесарь.
— Все это понимают, и простые поляки тоже, — ответил Валуев. — Поэтому готовятся всячески, в том числе и вооружёнными методами, противодействовать включению Польши в состав Империи. Там даже сейчас некоторые партизанские отряды готовы сложить голову за свободу, а уж после насильственного включения Польши в состав Империи, таких будут если не миллионы, то сотни тысяч. И они начнут борьбу.
— И их надо будет остановить и уничтожить, — добавил Романов. — А один одарённый может уничтожить как минимум сотню простых бойцов.
— Именно так, Александр Петрович! — сказал Милютин. — Поэтому немцы, готовясь к грядущему аншлюсу, за пару-тройку лет подготовили в Польше около двух тысяч одарённых бойцов, уверенных, что они поляки, но при этом готовых сложить голову за немецкого императора и его империю.
— Ну что я могу на это всё сказать? — эмоционально воскликнул кесарь и развёл руками. — Лишь то, что это очень хороший план. Аморальный, учитывая похищения детей, я бы даже сказал, чудовищный, но по-немецки просчитанный и почти безупречный. А что касается его аморальности, то когда немцев такие вещи останавливали?
— Никогда, — чуть ли не хором ответили присутствующие.
— Поэтому остановить это всё должны мы, — сказал Романов. — А если не остановим, то наши дети пойдут отдавать жизни во славу императора Священной Римской империи. Когда состоится референдум?
— Десятого июля, — ответил Валуев.
— Да уж, — тяжело вздохнув, произнёс кесарь. — Времени мало.
— Времени нет, Александр Петрович, — сказал Милютин.
— Игорь Денисович, — обратился Романов к Валуеву. — Создайте рабочую группу по этой проблеме. Из самых проверенных людей. Пусть работает круглосуточно. Через неделю я хочу знать, какие у нас могут быть варианты по спасению наших детей. Конечно, есть небольшая вероятность, что их готовят для другого, но рисковать не стоит. Их надо спасти до проведения польского референдума.
— Группа приступит к работе уже завтра, Александр Петрович! — заявил глава КФБ.
— Это хорошо. А как там наш герой себя чувствует?
— Роман в полном порядке, — ответил Милютин. — И он действительно герой — в неполные восемнадцать лет провернул такое, что большинству специально обученных профессионалов не по силам.
— Приведите его ко мне, — сказал кесарь. — Хочу лично выразить благодарность.
— Не только Вы хотите это сделать. Мне сегодня Воронцов звонил.
— Спасение внучки Игоря Константиновича — это, вообще, отдельный разговор! Думаю, отношения с Воронцовым, и не только с ним, у нас теперь сильно улучшатся, — сказал Романов. — А что со второй девушкой? Кто такая?
— Вы удивитесь, но это дочь Васильева, — ответил Милютин.
— Васильева? Того Васильева?
— Да, Александр Петрович, того.
— Чувствую, к окончанию нашего разговора я буду ощущать себя очень обязанным этому парню, — усмехнувшись, сказал кесарь. — Вы не говорили с ним о его отце?
— Нет, Александр Петрович, — ответил Милютин. — Пока рано. Он не готов.

5

Уже на второй день учёбы мне пришлось пропустить занятия. Вместо них, я стоял у главного корпуса и ждал Милютина, чтобы поехать с ним в Москву. Иван Иванович позвонил накануне вечером и без каких-либо объяснений велел к девяти утра быть готовым к поездке. Я очень переживал, что срывается встреча с дядей Володей, но отказать Милютину не мог. Если уж генерал решил потратить время на эту поездку, то студенту точно не стило её пропускать — явно не просто так меня туда везли.


Зная, что Милютин любит приезжать заранее, я пришёл к главному корпусу без десяти девять. Без пяти туда подъехал автомобиль главы столичного КФБ. Иван Иванович сидел на заднем сидении за водителем. Я открыл дверь, поздоровался, залез в машину и, устроившись поудобнее, спросил:
— А я могу поинтересоваться, куда мы едем?
— Попробуй, поинтересуйся, — весело ответил Милютин, у него явно было очень хорошее настроение.
— Куда мы едем?
— В Москву.
«Поинтересовался», — подумал я, глядя на улыбающееся лицо бывалого КФБ-шника.
— У нас с тобой запланированы на сегодня две встречи, — сказал Милютин, сжалившись надо мной. — Первая — с Князем Воронцовым и его внучкой, которую ты спас. Вторая — с Васильевыми.
— А это кто такие?
— Это твоя подруга и её родители. Вот такой вот тебе сюрприз — увидишь сегодня свою Агату.
— Значит, я угадал, и она из семьи орков.
— Она не просто из семьи орков, она из семьи, которая входит если не в тройку самых влиятельных семей Москвы, то уж в пятёрку точно.
— Меня это не радует.
— Я тебя понимаю, — сказал Милютин. — Шансы на продолжение у вашего романа крайне маленькие, уж извини за прямоту. Но если ты поборешься за свои чувства, то всякое может быть.
— А вы думаете, стоит бороться?
— Почему бы и нет? Как-то ты быстро сдаёшься.
— Дело не во мне. Если Агата… — я оговорился, но сразу же это заметил и исправился: — Если Аня из настолько влиятельной семьи, то ей с рождения предопределена определённая жизнь. Я могу эту жизнь поломать, но не дать взамен ничего стоящего.
— У меня сейчас возникло ощущение, что ты старше меня, — сказал Милютин и улыбнулся. — Ты сейчас должен не головой решения принимать, а сердцем.
— Странно слышать такое от взрослого человека, тем более такого опытного, как Вы.
— Что странного в моих словах? — удивился Иван Иванович. — Голос сердца зачастую вернее голоса разума. Только надо отличать, когда говорит сердце, а когда кричат гормоны. И важно понять, что конкретно оно тебе говорит — самую суть!
— Оно мне говорит, что я могу сильно осложнить жизнь Ане. Но ещё оно говорит, что я должен за неё держаться. И бороться, если придётся.
— Тогда слушай его и борись, — сказал Милютин.
Я призадумался. Мне хотелось, чтобы у наших с Аней отношений было продолжение. Но я, помимо всего прочего, должен был дать себе ответ на один вопрос: нужна ли мне именно Аня, или же я ищу хоть какую-то замену Миле?
Ответа не было, и вряд ли я смог бы найти его в ближайшее время, ведь я совершенно не знал Аню. Я относительно неплохо знал Агату, но я отлично помнил, как Роберт Гроховски в период до возвращения памяти отличался от Романа Андреева. И глупо было предполагать, что с Аней-Агатой всё обстоит иначе.
Правда, последние дни нашего пребывания в Восточном, когда Агата осознала, что она вовсе не Агата, её чувства ко мне даже усилились. Но это было не то, ведь полностью память к ней тогда не вернулась. Лишь сейчас, осознав, что она наследница одного из самых влиятельных родов Москвы, Аня могла принимать какие-то решения. А мне просто надо было приготовиться к любому из них.
Но не стоило думать, что всё сейчас зависит от Ани. Девушки её уровня во многом были ограничены. Например, они не могли себе позволить такие открытые и относительно свободные отношения, какие были у нас в Восточном. Васильевы, наверное, уже и жениха дочери давно подобрали — такие партии обычно распределяют заранее. Возможно, там с раннего Аниного возраста всё уже определено.
И тут появляюсь я. Роман Андреев — студент Кутузовки, о котором толком ничего не известно. Правда, если немного копнуть, выясняется, что я протеже графа Милютина и нахожусь под покровительством самого кесаря. Вроде бы неплохо, очень даже неплохо, главное, дальше не копать. Потому что потом выясняется, что я сын Седова-Белозерского — главного сепаратиста страны.
В общем, всё было непросто. Неприятные мысли лезли в голову косяками, и всю дорогу до Москвы я только и занимался тем, что их отгонял. Я настолько в это всё погрузился, что даже забыл позвонить дяде Володе и сказать, что не смогу в этот день с ним встретиться. Когда мамин брат сам мне позвонил, стало очень неудобно. Но к моей радости, дядя Володя звонил, чтобы сказать, что в ближайшие два дня будет настолько занят, что даже один час на встречу выкроить не сможет. Мы договорились, что он объявится, когда хоть немного освободится.
Князь Воронцов встретил нас в огромном роскошном дворце в пригороде Москвы. Я сразу же отдал должное генеральному прокурору — не каждый аристократ мог себе позволить такое жильё. Но как потом выяснилось, я ошибся — дворец оказался резиденцией Дворянского собрания Москвы.
Игорь Константинович и его внучка вышли нас встречать на крыльцо — это было знаком большого уважения. Мы с Иваном Ивановичем вышли из машины и поднялись по ступеням. Милютин с Воронцовым поприветствовали друг друга, обменялись рукопожатием, после чего Иван Иванович указал на меня и произнёс:
— Вот наш герой. И это я нисколько не преувеличил. Знакомьтесь — Роман Андреев.
— Очень рад знакомству, — сказал Воронцов. — И сразу же хочу поблагодарить Вас, молодой человек, за спасение моей внученьки.
После этого Игорь Константинович представил нам внучку, а когда мы все перезнакомились, пригласил нас во дворец.
Внутри резиденция Дворянского собрания Москвы оказалась ещё роскошнее, чем снаружи. Кабинет её председателя находился на втором этаже, и мы не спеша туда прошли. Красивая молоденькая секретарша сразу же принесла чай. Я бы с удовольствием выпил кофе, но знал, что резиденция Дворянского собрания Москвы не то место, где его стоит просить — орки пили чай.
Конечно же, дома или в ресторанах они пили и кофе, но когда дело касалось официальных встреч, подавался исключительно чай. И только чёрный. Выбрать можно было лишь, с чем его пить: с сахаром, с молоком или без ничего. А вот отказаться по этикету было нельзя — хоть глоточек сделать было необходимо.
А эльфийский Петербург пил в основном кофе. Но там это было не так строго, можно сказать, эльфы вообще не придавали особого значения выбору напитков. Кофе преобладал, но это было исключительно дело вкуса. Впрочем, у эльфов и без этого было столько диких традиций и ритуалов, что орки и рядом не стояли.
Воронцову сразу подали чай с молоком, а нам оставили возможность самим добавить в напиток всё, что пожелает. Я положил в чашку кусок сахара, аккуратно размешал чай и потихоньку потягивал его, пока глава столичного КФБ и генеральный прокурор обменивались любезностями.
Потом мы немного поговорили о центре «Ост», о нашем побеге, об оставшихся в Польше подростках, и Милютин с Воронцовым сошлись на мнении, что их всех обязательно надо спасать. А в конце разговора Игорь Константинович встал из-за стола и подошёл ко мне. Я тоже сразу же поднялся со стула.
— Ещё раз хочу поблагодарить Вас, молодой человек, за спасение Настеньки. Внуки — самое дорогое что у меня есть.
Воронцов пожал мне руку, а потом погладил внучку по голове и улыбнулся — очень по-доброму, как должен улыбаться настоящий любящий дедушка, как никогда не улыбался мой дед Константин. Это было удивительно — генеральный прокурор и грозный глава российских орков выглядел как обычный дедушка.
Игорь Константинович подошёл к своему столу, открыл верхний ящик и достал из него что-то маленькое, затем он вернулся ко мне. На лице у него больше не было улыбки — на меня опять смотрел председатель Дворянского собрания Москвы. В руке у него была визитная карточка. Воронцов посмотрел мне в глаза и произнёс:
— Не думал, что когда-либо скажу такое восемнадцатилетнему мальчишке, но я твой должник.
Главный московский орк протянул мне визитку. Я взял её и на автомате рассмотрел. С одной стороны она выглядела как официальная визитная карточка председателя Дворянского собрания Москвы. С другой — на ней был отпечатан лишь один телефонный номер. Я положил визитку в карман и сказал:
— Благодарю!
— Если у тебя когда-нибудь возникнут проблемы, и они будут как-то связаны с орками, звони мне. Где бы ты ни находился, я решу эту проблему. Звони по тем телефонам, что на официальной стороне визитки. Если проблемы возникнут в Москве, вообще неважно с кем, и неважно какие: от самых простых до тех, что кажутся неразрешимыми, звони на номер, что с обратной стороны визитки. Просто позвони и скажи, что за проблема. Её решат. И не стесняйся, никто не будет считать, сколько раз ты позвонишь по этому номеру.
Я ещё раз поблагодарил Воронцова, а после этого Милютин заявил, что мне пора идти и он меня проводит. Я удивился, но ничего не сказал. Когда мы уже выходили, всё время молчавшая Анастасия Воронцова неожиданно произнесла:
— Роман, ты прости, что я тебе тогда не поверила и запустила в тебя фаербол.
— Всё нормально, — ответил я. — Никто бы не поверил.
На этом моё общение с Воронцовыми закончилось, и мы с Милютиным вышли из кабинета. До улицы шли молча, а там Иван Иванович сказал:
— Водитель отвезёт тебя к Васильевым.
— А Вы? — удивился я.
— А меня не приглашали, — ответил Милютин и рассмеялся, из чего я сделал вывод, что ему и не хотелось ехать к родителям Ани. — Как назад соберёшься — звони. Или ты рассчитываешь до утра остаться?
Сказав последнюю фразу, Иван Иванович мне подмигнул — он был явно в хорошем расположении духа в этот день.
— Почему бы и не остаться, — ответил я. — Если оставят.
— Если! — заметил Милютин и опять усмехнулся. — В общем, я в Новгород планирую выехать в шесть вечера. Если тебя надо будет забрать, то звони до этого времени. Не позвонишь, добирайся сам. И имей в виду: Васильевы не знают, что ты выполнял задание. Для них ты простой парень Роман Андреев.
— Я всё понял.
— Это хорошо, что понял. И не потеряй визитку Воронцова. Я тебе потом расскажу, что означает такой «подарок». Пока лишь скажу, что с ней в Москве ты можешь не бояться вообще ничего и никого. И я не утрирую. Вообще никого.
Милютин ещё раз мне подмигнул и пошёл назад к Воронцову, а я направился к машине.
До Васильевых ехали около полутора часов — пришлось постоять в пробках. Когда добрались, и я увидел родовое гнездо Ани, сразу взгрустнул — дворец, в котором жили Васильевы, практически не отличался от резиденции Дворянского собрания Москвы.
Охрана на главном въезде в усадьбу, едва взглянув на номера нашей машины, открыла ворота, и мы поехали к дому Ани. Когда подъехали, она в сопровождении двух слуг уже ждала меня на крыльце.
Пока я ехал от Воронцова, решил, что как бы оно ни сложилось впоследствии, но по приезде я обязательно должен обнять и поцеловать Аню. Однако выйдя из машины, я передумал. Я не знал традиций орков, и неизвестно как могли расценить слуги, что молодую графиню обнимает какой-то непонятный парень. Не хотелось компрометировать подругу.
Аня тем временем спустилась на пару ступенек и сказала:
— Здравствуй, Роман! Как добрался?
— Спасибо, хорошо, — ответил я. — Рад тебя видеть.
— Тогда давай пройдём в дом, ты как раз приехал к обеду.
Судя по тому, что Аня очень сдержанно меня поприветствовала и по её официальному тону, я понял, что это был правильный выбор — не бросаться к ней с поцелуями. Мы вошли в дом, и когда прислуга убежала вперёд, я негромко высказал подруге своё недовольство:
— Понимаю, расцеловываться нельзя, но хоть обняла бы. Два дня не виделись.
— Я не стала рассказывать родителям о том, что между нами были отношения.
— А как ты им объяснила, что я взял с собой именно тебя?
— Сказала, что тебе был нужен лекарь.
— А ты молодец. Ладно, подождём, когда мы останемся вдвоём. И только не говори мне, что не останемся.
— Останемся, — успокоила меня Аня. — После обеда.
— Буду ждать с нетерпением.
Мы прошли в обеденный зал, где уже был накрыт стол, и родители Ани ждали нас, чтобы приступить к трапезе. Познакомились.
Граф Филипп Александрович Васильев произвёл на меня приятное впечатление — от него исходили исключительно положительные эмоции, он крепко пожал мне руку, поблагодарил за спасение дочери и сказал, что теперь я всегда могу рассчитывать на него, потому что он передо мной в долгу. Разве что не дал визитку, а так всё было очень похоже на ситуацию с Воронцовым.
Графиня Варвара Георгиевна Васильева уже при первом взгляде показалась холодной и неприветливой, а когда я подошёл к ней поближе, меня прямо обдало волной неприязни. Это было неприятно, но объяснимо. Видимо, идея пригласить меня в гости, чтобы поблагодарить, принадлежала графу, а графиня была вынуждена подчиниться воле мужа. Кроме холодного «добрый день», я не услышал от неё ни слова.
Мы сели за стол, и я приготовился, что до конца трапезы не услышу графиню, но сильно ошибся. Почти сразу же прислуга принесла запечённого осетра, и Варвара Георгиевна, раскладывая на коленях белоснежную шёлковую салфетку, обратилась ко мне:
— Роман, Вам нужна помощь, чтобы разобраться с приборами?
«Нет, Ваше Сиятельство, я в случае чего, руками обойдусь», — подумал я, но вслух этого говорить не стал.
Вместо меня, сказал Филипп Александрович:
— Варенька, я думаю парень, который смог спасти нашу дочь и справится с кучей вооружённых врагов, как-нибудь справится с осетром.
— Я лишь предложила помощь, дорогой, — ответила графиня.
После этого всего мне захотелось просто побыстрее дождаться окончания обеда и остаться наедине с Аней. Есть мне совершенно не хотелось, но я принципиально попробовал все блюда, чтобы вредная графиня не думала, что я не знаю, какими приборами их следует есть.
Разговор худо-бедно мы с Филиппом Александровичем завязать смогли. Немного пообщавшись с графом на темы магии, обучения в Кутузовке и архитектуры столицы, я пришёл к выводу, что он хороший орк. И я совершенно не мог понять, что общего, кроме Ани, у него с такой вредной и неприятной графиней.
Во время десерта мы с Филиппом Александровичем поговорили о ранней весне, а в середине разговора о погоде, молчавшая почти всю трапезу, Варвара Георгиевна неожиданно спросила:
— Роман, во сколько за вами приедет водитель?
— Как только я ему позвоню, — ответил я на автомате.
— Роман никуда не торопится, — вступила в разговор Аня. — Я ещё должна показать ему свой зверинец.
С десертом и чаем мы расправились довольно быстро, на том трапеза и закончилась. Я поблагодарил Васильевых за обед, и мы с молодой графиней отправились смотреть зверинец.
— Ты на маму, пожалуйста, не обижайся, — сказала Аня, когда мы остались вдвоём. — Её иногда заносит на теме аристократических традиций. Она уже звонила в Кутузовскую академию и выясняла, есть ли там разделение студентов по происхождению. А потом долго возмущалась, что аристократы не обучаются отдельно от простолюдинов.
— Твоей маме надо было родиться эльфийкой, — заметил я, с горькой усмешкой.
— Тебе смешно, а мне не очень, — вздохнула Аня. — Она ещё не решила, отпустит ли меня в Кутузовку.
— Да уж, — сказал я. — Будет обидно, если ты не попадёшь в академию из-за предрассудков твоей мамы.
— Самое смешное, что в своё время она сама из-за таких предрассудков, чуть не пострадала. Мама из древнейшего рода орков, и её родители в своё время были категорически против её брака с папой. Он ведь хоть и граф и очень богат, но его род ещё двести лет назад почти никто не знал. И если бы дедушка Тимофей, мамин папа, не оказался на грани разорения из-за неудачных инвестиций, и семья папы ему бы не помогла, то вряд ли я родилась бы на этот свет.
За этим разговором мы дошли до зверинца, который располагался довольно далеко от дома. И надо сказать, зверинец меня тоже впечатлил: и размерами, и разнообразием его обитателей. По крайней мере, никогда раньше я не видел в домашних зверинцах обезьян.
Первым делом Аня повела меня к клетке с енотом. Пушистый зверёк сразу же нас заметил, встал на задние лапы и насторожился. Аня достала из сумочки яблоко, подошла к клетке и протянула фрукт сквозь прутья. Енот схватил яблоко, повертел в лапах, но есть не стал, а продолжил нас разглядывать. При этом он так забавно приоткрыл рот, что казалось, будто он улыбается.
— Это мой любимец, — сказала Аня, указав на енота. — Борис. Он очень умный. И уже старенький. Он один из первых обитателей нашего зверинца.
— Это не зверинец, — заметил я. — Это настоящий зоопарк.
— Я с детства любила животных. А папа любит меня, — ответила Аня и улыбнулась. — Поэтому он велел всю эту красоту для меня сделать.
— А в этой красоте есть какое-нибудь укромное место, где я могу свою красоту наконец-то обнять и поцеловать? — спросил я, взяв подругу за ладонь.
— Извини, но я не готова, — ответила Аня и высвободила руку.
В этот момент мне показалось, что умный старый енот Борис не улыбается, а смеётся надо мной.
— У нас много общего, — сказал я, придя в себя. — Я тоже был не готов к такому приёму.
— Прости. Но ты должен меня понять.
— Да понимаю, не дурак.
— Мне нужно время. Я уже не Агата. А ты не Роберт. Да, между нами был роман. Но тогда на нас не лежала такая ответственность. И мы…
— Ты помнишь, как боялась, что нас кто-нибудь попытается разлучить? — перебил я подругу, судя по всему, уже бывшую.
— Я всё помню: каждое слово, каждый взгляд, каждую ночь, проведённую вместе с тобой. И я никогда этого не забуду. Но я уже не Агата.
— Да понял я, что ты уже не Агата. Это заметно.
— И ещё я никогда не забуду, что ты меня спас. Я благодарна тебе за это. Моя семья тебе благодарна. Но мы не можем… — Аня замолчала, подбирая слова. — Не можем перешагивать через некоторые вещи. Ты ведь до сих пор не рассказал мне, кто ты такой, из какой семьи. Я ничего о тебе не знаю.
— Простолюдин я, Ваше Сиятельство, — усмехнувшись, сказал я.
— Прекрати! Не надо так со мной разговаривать!
— Да всё нормально, так и должно быть. Спасибо тебе Аня за Агату! И передай маме, что она может гордиться дочерью.
Я развернулся и направился к выходу из зверинца.
— Роман, постой! — донеслось мне сразу же в спину. — Ты куда пошёл?
— В народ, Ваше Сиятельство! — ответил я не разворачиваясь.
Я добрёл до главных ворот, покинул имение, прошёл по трассе пару километров и вызвал такси, чтобы поехать на вокзал. Милютину звонить не стал — не хотелось по дороге в Новгород высушивать его «подколки» на тему моих планов остаться у Васильевых до утра. На вокзале я купил билет и уже через полчаса сел в поезд.
В Новгород прибыл около семи вечера. В общежитие ехать не хотелось, гулять особо тоже, но всё же я решил пройтись по городу, чтобы хоть немного развеяться. Но особо развеяться не получилось — настроение было настолько скверным, что даже относительно тёплый весенний вечер не радовал.
Мне было тоскливо. Не плохо, не страшно, не больно, а именно тоскливо. Ужасно тоскливо. Пришло понимание, что у меня нет ничего, что было бы мне дорого: ни друзей, ни девушки, ни родных. Вообще ничего и никого. Самым близким человеком для меня был Милютин — и это было ненормально. И от этого осознания тоска лишь увеличивалась.
Надо было прийти в общежитие и выспаться. А утром просто отправиться на занятия и уйти с головой в учёбу. План был прост. Но это был план на завтра, а пока надо было как-то удержаться, чтобы окончательно не расклеиться.
До академии и общежития я добрался к началу девятого, зашёл в комнату и в одежде упал на кровать. Настроение было настолько плохим, что не хотелось даже раздеваться. Но я всё же поднялся с кровати, снял куртку, рубашку и начал расстёгивать ремень В этот момент в дверь постучали.
Я вздохнул, застегнул ремень, накинул на плечи рубашку и пошёл открывать. Когда распахивал дверь, даже и не задумывался о том, кто за ней может стоять — мне было всё равно.
А потом я не поверил своим глазам. На секунду мне даже показалось, что я просто уснул в одежде на кровати, и теперь мне снится сон.
Но это был не сон — на пороге стояла Арина. Она была одета в чёрное вечернее платье с глубоким умопомрачительным декольте, а на её плечах красовалась короткая норковая шубка. Зотова выглядела так, будто собралась на светский приём.
— Я третий раз уже прихожу за вечер, — сказала княжна, даже не поздоровавшись.
— Но зачем? — удивился я.
Вместо ответа, Арина переступила через порог, обняла меня и поцеловала — горячо, страстно, отчаянно.

6


Мы проснулись по будильнику за час до занятий и обнаружили, что лежим в обнимку. Арина улыбнулась, поцеловала меня в щёку и встала с кровати. Она повернулась ко мне боком и потянулась, расправляя руки, отводя назад плечи и демонстрируя мне свою прекрасную грудь. Это было чревато пропуском первой пары, но я всё же нашёл в себе силы не повестись на эту «провокацию».
Мы провели фантастическую ночь. Арина была хороша. И невероятно чувственна. Я тоже постарался сделать всё, чтобы её не разочаровать. Мы заказали из ресторана еду и шампанское, всю ночь веселились, занимались любовью и болтали о всякой ерунде.
И это было прекрасно. Я ни разу не спросил Арину, почему она пришла ко мне, она ни разу не спросила, где я был полтора года. Мы не говорили ни о прошлом, ни о будущем. Мы просто наслаждались настоящим моментом, стараясь испить его полностью.
Но всё это было как-то слишком уж непривычно и необычно. И я никак не мог отделаться от ощущения, что мне это снится. Но сон был хороший. Приятный. И я поймал себя на том, что не прочь, чтобы этот сон повторился.
А пока я предавался воспоминаниям о волшебной ночи, Арина надела бельё и неожиданно заявила:
— Я выхожу замуж.
— Когда? — спросил я на автомате, а потом до меня дошёл смысл сказанных Зотовой слов и я переспросил: — Что ты сказала?
— Я выхожу замуж, — повторила Арина.
— Обалдеть! — воскликнул я. — Это ты вчера ко мне развлечься перед свадьбой, что ли, зашла?
— Нет, — совершенно спокойно сказала княжна. — Я тебя люблю.
Одно заявление Арины было похлеще другого.
— То есть не совсем развлечься? — уточнил я.
— Совсем не развлечься, — поправила меня Зотова.
Я запутался в этих тонкостях формулировок и спросил напрямую:
— Арина, зачем ты вчера пришла ко мне, если выходишь замуж?
— Затем, что ты мне нужен, я тебя люблю и хочу замуж за тебя.
Это было сильно, я окончательно проснулся, встал, надел штаны и… не знал, что сказать. Арина тем временем начала надевать платье.
— Я ничего не понимаю, — сказал я, когда ко мне вернулся дар речи. — Ты осознаёшь, как это всё выглядит? Ты представляешь, как я себя сейчас ощущаю?
— Тебе было со мной плохо?
— Мне было с тобой хорошо. Мне было с тобой очень хорошо. Я даже слов таких не могу подобрать, чтобы описать, насколько мне с тобой было хорошо. Но это было неправильно!
— Что именно неправильно? — спросила княжна.
— Нам с тобой спать!
— Тебе было со мной плохо?
— Арина, не дави на психику! Как бы мне ни было с тобой хорошо, это всё равно неправильно раз у тебя есть жених!
— Я его не люблю.
— Это не важно! То есть, конечно, важно, но раньше надо было думать!
— Раньше ты был неизвестно где. Я не знала, что ещё увижу тебя. Но ты вернулся. И теперь я хочу быть только с тобой. Я сегодня объявлю, что свадьба отменяется.
Я просто не знал, что на это ответить. Меня переполняли различные эмоции и чувства. А Зотова была совершенно спокойна. Просто абсолютно спокойна. Меня это даже испугало.
— Арина, давай не будем пороть горячку, — сказал я. — Не надо ничего отменять. Надо нормально всё обсудить. Например, сегодня вечером. Ты можешь?
Арина подошла ко мне, как ни в чём не бывало, поцеловала меня в губы и сказала:
— Да. Сегодня вечером я приеду к тебе.
Я не успел ничего ответить, как княжна снова меня поцеловала. На этот раз совсем уж страстно.
— К девяти, — уточнила Арина. — Может, к половине девятого. Только ты будь здесь. Не хочу, как вчера, три раза приходить.
— Погоди! — сказал я. — Не надо сюда приезжать! Это неправильно. У тебя скоро свадьба.
— Я же сказала, что отменю её.
— Не надо ничего отменять! Да, мы вчера позволили себе маленькую слабость.
— Маленькую?
— Ну не совсем маленькую, но это не важно. У тебя стресс из-за свадьбы, такое бывает. А я вообще был не в курсе. Не то чтобы это нас оправдывает, но что уж теперь поделать. Но повториться это не должно.
— Тебе было со мной плохо?
— Да что ты заладила? — я уже просто закипал. — При чём здесь это? У тебя свадьба скоро! Кстати, когда?
— После окончания академии. В июне. Помоги застегнуть платье.
Арина повернулась ко мне спиной. Я застегнул молнию на её платье и проанализировал полученную информацию. Эта информация меня обрадовала. Я почему-то подумал, что свадьба должна была состояться на днях, но оказалось, что время образумить Арину ещё есть.
— Так у нас ещё есть время, — сказал я. — Мы точно сможем всё нормально обсудить. Главное — не пороть горячку.
Мне, конечно, льстило, что Арина испытывала ко мне такое чувство, но было ужасно неудобно перед неизвестным парнем, который собирался взять Зотову в жёны уже через три месяца. И ещё пугало, что она собралась замуж за меня. Княжна, кончено, была хороша, и я провёл с ней просто фантастическую ночь и с радостью провёл бы ещё, и не одну. Но жениться на ней я был не готов. По крайней мере, сейчас.
Я вообще был не готов жениться. Я, конечно, ещё вчера утром собирался связать свою жизнь с Аней, но о женитьбе не думал. Я даже с Милой на эту тему не думал. Потому что рановато мне об этом думать на втором курсе Кутузовки. Арине в её двадцать лет и после окончания академии, может, и время, а мне в восемнадцать и перед сдачей четырёх сессий точно рано.
Но дело было даже не в самой женитьбе. Одной ночи было мало, чтобы принять решение связать свою жизнь с человеком. Мы, конечно, в своё время многое пережили вместе, и я относился к Зотовой с невероятным уважением. Да одно то, как она держалась, когда Левашов отрезал ей пальцы, многое о ней говорило. И вчерашняя ночь, как ни крути, помогла узнать друг друга с новых сторон. Но этого было мало для того, чтобы пойти под венец.
Пока я обо всём этом думал, Арина полностью оделась и обулась, даже шубку на плечи накинула и сказала:
— До вечера! Надеюсь, мне не придётся как вчера, три раза приходить.
— Тебе вообще не придётся приходить! — ответил я. — Мы не можем с тобой больше спать! У тебя скоро свадьба!
— Я сегодня её отменю!
— Опять двадцать пять! — почти закричал я. — Скажи мне, кто этот несчастный, что готовится к свадьбе с тобой?
— Неважно. Я его не люблю.
— Но ведь любила, раз замуж собралась.
— Я ошиблась. Я думала, он поможет мне забыть тебя. Но ты вернулся, и я поняла, что мне нужен только ты.
— Но почему ты мне не рассказала про свадьбу вчера?
— Не хотела портить вечер. К тому же я на тот момент уже решила её отменить, потому что окончательно поняла, что люблю тебя.
— Вечер она не хотела портить! — воскликнул я. — И не надо мне про любовь говорить! Ты меня не любишь. Тебе просто надо в июне выйти замуж по какой-то причине, а я кажусь более подходящей партией, чем тот бедняга, которому ты всю ночь рога наставляла.
— Ты не можешь меня осуждать, ты принимал в этом участие.
— Но я не знал! Да к тому же я и не осуждаю. Не моё это дело. Я просто прошу тебя не пороть горячку.
Арина замолчала и о чём-то призадумалась. Мне это не понравилось сразу же — ничем хорошим это задумчивое молчание окончиться не могло. И я оказался прав. Зотова посмотрела на меня каким-то странным взглядом, будто жалела, и сказала:
— Я ему расскажу, что ты со мной переспал.
— Кому? — задал я невероятно глупый вопрос.
Я понимал, кому она собиралась рассказывать, но спросил на автомате. Я начал говорить откровенные глупости, потому что не мог осознать и переварить всю ту дичь, что несла княжна, и мой мозг начал закипать. Арине удалось сделать невероятное — выбить меня из колеи. Это не удалось моему деду, когда он выгнал меня из дома, Левашову, когда он собирался убить меня в подвале, похитителям подростков, когда они держали меня в бараке, Нидербергеру, когда он пообещал отвезти меня в Краков. А Зотова смогла.
— Жениху, — ответила на мой вопрос княжна и добавила: — И папе. Я скажу им, что ты мой любовник.
— Какой любовник? — возмутился я. — Было-то всего один раз!
— Один?
— Ну не один, но ты же поняла, что я имею в виду! Нельзя совершать поступки на эмоциях! Что, вообще, с тобой произошло за эти полтора года? Ты же всегда была рассудительной! Что произошло?
— Я влюбилась в тебя — вот что произошло!
Меня это всё начало уже напрягать не на шутку. Я понимал, что влюбиться так сильно, княжна в меня не могла. Но замуж она за меня собиралась — в этом сомнений не было. И чтобы добиться этого замужества, Зотова собиралась строить из себя по уши влюблённую.
— Арина, — сказал я максимально примирительно. — Ну, прекрати. Я уже понял, что тебе нужно срочно выйти замуж, а твой жених тебя чем-то не устраивает. Может, он зануда. Может, плох в постели…
— Я с ним не спала, — перебила меня княжна.
— Это совершенно лишняя для меня информация, это ваше дело. Ну давай будем честны друг с другом, ты же меня не любишь. Возможно, после наших приключений два года назад у тебя возникла какая-то влюблённость. Это нормально. Но ты меня не любишь, мы оба это знаем. Скажи мне, пожалуйста, что ты задумала?
— Выйти за тебя замуж, — совершенно спокойно ответила Арина. — Потому что я тебя люблю, и нам хорошо вместе.
— Арина! Не надо про любовь! Не забывай, я эмпат! Я могу проверить!
Я бросил эту фразу в сердцах, особо не думая, и меня тут же словно током прошибло. Я ведь действительно мог проверить чувства Арины ко мне, но просто забыл, об этом. Было немудрено после её неожиданного заявления, вываленного на мой расслабленный сонный мозг. В обычной жизни у меня почти полностью была заблокирована эмпатия, слишком это тяжело — ощущать вокруг себя множество чужих эмоций, в основном негативных.
— Проверяй! — всё так же спокойно сказала Арина.
Я максимально активировал навык эмпатии и ощутил очень сильное чувство, которое Арина испытывала ко мне. Это была страсть. Обычное влечение, а любовью там и не пахло. Но я знал, что любовь в плане эмпатии чувство слабое, её очень тяжело ощутить, если она чем-то перебивается.
«Ну, по крайней мере, даже если про любовь врёт, то хотя бы влечение ко мне испытывает, уже не так обидно», — подумал я, заглушая эмпатию.
— Ну что? — спросила княжна. — Проверил?
— Это не любовь, Арина. Ты просто испытываешь ко мне сексуальное влечение.
— Одно другому не мешает. Так что мы решили? Я отменяю свадьбу и говорю папе, что теперь мы вместе?
— Арина, так дела не делаются! Надо нормально всё обсудить!
— Хорошо. Я приду в девять.
— Встретимся в ресторане.
— Или я приду сегодня к тебе сюда в девять вечера, или днём я отменю свадьбу!
— Это что, шантаж?
— Да. Но я это делаю для нашего блага. Для нашего с тобой счастья.
Как же мне хотелось послать Зотову очень далеко и нецензурными словами. Я был на девяносто процентов уверен, что она блефует и никому ничего не расскажет и свадьбу не отменит. Но десять процентов я оставлял на то, что у княжны за полтора года что-то случилось с головой, потому что выглядела она немного одержимой.
И ещё мне очень не хотелось создавать проблемы Фёдору Сергеевичу. Я знал, что значит, отмена свадьбы по причине неверности невесты. Это позор для рода. Князь Зотов этого не заслужил.
— Хорошо, я жду тебя в девять часов, — сказал я. — Но пожалуйста, до нашего разговора никому ничего не говори. И оденься попроще.
— До вечера, любимый! — произнесла княжна.
После этого она отправила мне воздушный поцелуй, улыбнулась и ушла.

7

«Только с Зотовой не связывайся!» — эту фразу, произнесённую Милой на прощанье, я повторил, наверное, раз сто пока собирался на занятия и шёл к учебному корпусу.


После общения с Аней у меня внутри возникла какая-то пустота, и я всё думал, как я с ней справлюсь. Спасибо Арине — теперь мне было не до пустоты, теперь я думал, как бы разобраться с княжной и её крайне странным поведением. Надо отдать Зотовой должное, от хандры и депрессии она избавила меня полностью — сначала подарила фантастическую яркую ночь, затем создала не менее яркую проблему. Встрясочка получилась что надо.
«Только с Зотовой не связывайся!» — опять прозвучало в голове голосом Милы, и я понял, что эта фраза будет меня преследовать до тех пор, пока я не разберусь с княжной.
Подходя к учебному корпусу, увидел Клима. Это было кстати — позавчера я забыл посмотреть расписание и не знал, что у нас стоит первой парой. Я окликнул одногруппника и ускорил шаг.
— Привет! — сказал я, подойдя к Климу. — Хорошо, что я тебя встретил. Что у нас первой парой?
— Здравствуй! — ответил Клим. — История магии первая.
Я поблагодарил его, и мы пошли дальше. О чём-либо разговаривать не хотелось — из головы не выходила Зотова. Да и не только она. Чего только не было в моей голове: от переживаний за оставшихся в Восточном ребят и гражданской войны до Ани с Ариной. Голова буквально шла кругом, и я даже не заметил, что одногруппник отстал. Я просто не обратил на это внимание, но потом решил спросить, какую тему группа сейчас проходит, повернулся к Климу, а того рядом не оказалось.
Я остановился, развернулся и увидел, что Клим очень медленно идёт за мной.
— Ты чего там застрял? — крикнул я ему.
— Ничего, — ответил бывший орк. — Куда спешить?
Но сказал он это как-то странно — неуверенно. И выглядел при этом очень напряжённо. Я усилил эмпатию и почувствовал довольно сильный испуг, исходящий от Клима.
— Что случилось? — спросил я.
— Ничего.
— Не ври! Я же вижу, ты не хочешь, чтобы мы с тобой вместе зашли в здание. Что случилось?
— Да ничего не случилось.
— Троекуров? — поставил я вопрос ребром.
Клим тяжело вздохнул и сказал:
— Рома, я не хочу ничего обсуждать. Просто не хочу. Если тебе не трудно, оставь меня, пожалуйста.
— Я-то оставлю. Троекуров — нет.
— Он тоже оставит, если я не буду с тобой общаться.
— Да уж, не думал, что ты такой трус. Ладно, извини за доставленные неудобства.
— Я не трус.
— Серьёзно? А кто ты?
— Я не трус, — повторил Клим.
— Хорошо, как скажешь. Я думал, ты боишься со мной общаться, но, видимо, у тебя есть какие-то другие причины.
— Есть.
— Надеюсь, серьёзные, — я усмехнулся.
— А чего ты ржёшь? — неожиданно завёлся Клим. — Я не боюсь ни тебя, ни Троекурова. Только у него дядька — губернатор и куча друзей, у тебя сильный дар и поддержка администрации гимназии. А я один!
— Поддержка администрации?
— Да все знают, что ты любимчик Милютиной.
— Как-то странно ты разговор перевёл. Мы, вообще-то, говорили о том, что ты боишься…
— Ничего я не боюсь! — разозлившись, крикнул Клим. — Просто оставьте меня в покое! Разбирайтесь сами!
— Что-то ты какой-то нервный. Тебе Троекуров опять угрожал, что ли?
— Угрожал? — Клим перешёл на крик. — Это называется «угрожал»?
Бывший орк одним махом расстегнул куртку, затем пиджак, потом хотел рубашку, однако пуговка никак не поддавалась, тогда Клим в сердцах разорвал рубашку и оголил торс. Всю грудь моего одногруппника покрывал огромный свежий ожог. Я почувствовал, как меня накрывает такая волна ярости, какую я даже на финале против Нойнера не ловил.
— Когда? — спросил я.
— Вчера вечером.
— Почему лекарям не показал?
— Они спросят откуда.
— И что теперь, так ходить будешь?
— После занятий по боёвке зайду, тогда вопросов не будет.
Я ещё раз посмотрел на жуткий ожог и злость усилилась, хотя казалось, что сильнее уже некуда.
— Застегни пиджак и пойдём! — сказал я Климу, но тот продолжил стоять.
Я выдохнул, немного успокоился и попытался объяснить, как я вижу ситуацию:
— Если мы сейчас не поставим его на место, будет только хуже. Поверь, я знаю, о чём говорю. Но всё решаемо. Я просто не ожидал, что он настолько тупой и что всё зайдёт так далеко.
Клим вздохнул, молча кивнул, застегнул пиджак, и мы пошли дальше. С каждым шагом, с каждой секундой кипящая во меня ярость становилась сильнее, и я уже всерьёз опасался, что могу наломать дров. После разговора с Ариной настроение и так были ниже нуля. На это сверху легло возмущение гадким поступком Троекурова. Я находился в таком взвинченном состоянии, что был готов взорваться в любой момент и по любому поводу.
Мы вошли в аудиторию, хотя правильнее будет сказать, влетели за десять минут до начал пары. Почти вся группа, в том числе и Троекуров, уже сидели на своих местах. Я не стал подходить к губернаторскому племяннику, чтобы не поддаться соблазну разбить ему нос, а сказал чуть ли не от порога:
— Троекуров! Пойдём поговорим.
— Говори здесь, — усмехнулся избалованный аристократ. — Или при всех не можешь?
— Хорошо, при всех так при всех, ты сам так решил, — сказал я и подошёл к Троекурову.
Он оглядел меня с нескрываемым презрением и произнёс:
— Только давай быстрее, я занят. Чего хотел?
Троекуров совершенно не напрягся. Видимо, за полтора года он сильно уверовал в своё могущество и просто не допускал, что на всё это может найтись противодействие.
— Чего я хотел? — сказал я, еле сдерживаясь, чтобы не разбить-таки ему нос. — Да так, мелочь, по большому счёту. Принеси извинения Климу и пообещай оставить его в покое.
— Вот ты дурак, — обратился Троекуров к Климу. — Тебе мало вчерашнего? Жаловаться побежал?
Меня уже почти разрывало от ярости, но я каким-то чудом держался.
— Ничему тебя жизнь не учит! — с умным видом сказал Троекуров Климу и самодовольно ухмыльнулся.
— Это моя фраза, урод! — окончательно вскипел я. — Это тебя жизнь ничему не учит.
Дальше я сделал всё очень быстро. Троекуров даже сказать ничего не успел, как левой рукой я уже держал его за волосы, а правую, точнее, выросший из неё короткий и острый ледяной клинок — у горла.
Троекуров побледнел и, казалось, даже дышать перестал. Клим тоже выглядел очень испуганным — видимо, представил, что в случае чего, ему тоже достанется. Вся группа просто затихла и ожидала развязки истории. И на фоне всего этого раздался невероятно спокойный голос Корецкой:
— Это нечестно.
— Это ты мне? — удивившись, спросил я.
— А кому же ещё? — ответила Дарья. — Ты тут один себя ведёшь недостойно.
Это была такая наглость с её стороны, что я опешил. Я пришёл добиться справедливости, а меня обвиняли в недостойном поведении.
— Уйди, не зли! — рявкнул я на Корецкую и обратился к Троекурову: — Говорю всего один раз! Слушай внимательно! Сейчас тебе предстоит сделать выбор. Или ты приносишь извинения Климу и даёшь слово дворянина, никогда никаким образом ему не вредить, или я отрезаю твою башку и выбрасываю её в окно. Для тебя это будет конец. Пока позовут лекаря, пока найдут и принесут голову, сам понимаешь, шансов на спасение никаких. Выбирай!
— Ты об этом пожалеешь, — прошипел Троекуров.
— Даже не буду на этот счёт спорить. Однозначно пожалею. Но что поделать, если по нормальному ты не понимаешь.
— Ты не просто вылетишь из академии, ты сядешь в тюрьму, — продолжал шипеть племянник губернатора.
— Не сяду, — ответил я. — И знаешь почему?
— Почему?
— Потому что ты подлец и моральный урод, но не дурак. Ты извинишься.
— Но из академии ты вылетишь.
— Тут да, вполне возможно. Но хватит обо мне. Давай уже проси прощения, Клим ждёт.
«И не только он», — подумал я, глядя на сгорающую от любопытства группу.
— Это нечестно! — снова произнесла Корецкая, на этот раз довольно дерзким тоном.
— Отвали! — огрызнулся я.
— Другой реакции я от тебя и не ожидала.
— А чего ты ожидала? — вскипел я. — Чего ты, вообще, лезешь не в своё дело? Что нечестного ты увидела? Дружок твой Клима донимает постоянно, издевается над ним, угрожает расправой, прикрывается дядькой. И это всё нормально и честно. А я хочу это всё прекратить, и это нечестно. Обалдеть логика!
— Использование боевых заклятий на территории академии, кроме арен, запрещено! — заявила Корецкая.
— Знаю.
— Поэтому Родион не ожидал от тебя нападения с использованием магии. А ты поступил нечестно и подло. И теперь ты не оставил ему выбора.
— Я оставил ему выбор: извинения или башка в окно!
— Это не выбор! — стояла на своём Корецкая. — Ты нечестным путём поставил его в заведомо безвыходную ситуацию. Если бы ты во время поединка приставил клинок к его горлу и потребовал извинений, это был бы выбор.
Дарья смерила меня презрительным взглядом и обратилась к Троекурову:
— Родион, не стоит расставаться с жизнью из-за этого психа. Если ты принесёшь извинения, тебя никто не осудит. Все видят, что у тебя нет выбора. Этот простолюдин не знает, чем отличается поединок чести от подлого нападения в учебной аудитории.
Корецкая так всё ловко вывернула, что вместо защитника обиженного Клима, в глазах всей группы я уже выглядел психом, нарушающим правила и законы. Эта девчонка оказалась не так проста, как можно было подумать, глядя на неё со стороны — вот так всего несколькими фразами она перевернула ситуацию с ног на голову и спасла репутацию своего дружка.
Почти спасла. Даша не учла одного момента — она своими рассуждениями о чести и поединках сама подкинула мне зацепочку, как вывернуть ситуацию обратно. А хвататься за зацепки я уже научился. Жизнь научила. Я быстро убрал клинок, отпустил Троекурова и сказал Дарье, а заодно и всей группе:
— Я принимаю претензию и признаю, что поставил Родиона в ситуацию без выбора. Поэтому мы поступим по-другому.
После этого я посмотрел в лицо губернаторскому племяннику и обратился уже к нему:
— Ты повёл себя недостойно. Ты третируешь Клима за то, что он общается со мной. Я воспринимаю это как личное оскорбление. Я требую от тебя извинений перед Климом за избиения и передо мной то, что настраиваешь против меня группу. И требую обещания оставить Клима в покое. Если ты не извинишься и не дашь слова дворянина не трогать Клима, то я вызываю тебя на поединок. И неважно, где он состоится, на арене в академии или в каком-либо оговорённом нами месте, я обещаю, что на этом поединке я отрежу тебе голову. А ты знаешь, что я могу.
После этого я с некоторой язвительностью в голосе спросил Корецкую:
— Ну что, теперь у него есть выбор? Больше у тебя нет ко мне претензий?
— Теперь выбор есть, теперь всё честно, — на удивление легко согласилась Дарья и обратилась к Троекурову: — Родион, ты можешь принять вызов и проучить этого простолюдина.
Корецкая выглядела такой радостной, что я аж удивился. Похоже, она думала, что помогла своему другу. По кислому лицу Троекурова я сделал вывод, что он такой помощи не очень-то и рад. Он насупился и смотрел на меня ненавидящим взглядом.
— Давай уже, или принимай вызов, или извиняйся! — сказал я. — Сейчас преподаватель придёт. Не хочу растягивать этот цирк на полдня.
— Родион, прими вызов! — чуть ли не требовала Корецкая.
— Я принесу извинения, — еле выдавил из себя Троекуров.
— Что? — воскликнула его подруга, не веря своим ушам.
— Что ты «чтокаешь»? Сказал же, принесу извинения, — прошипел губернаторский племянник, затем он смерил меня ненавидящим взглядом и произнёс: — Приношу свои извинения, что настраивал против тебя группу.
— Я принимаю твои извинения и зла не держу, — ответил я.
Троекуров скривился от злости и обратился к Климу:
— Приношу свои извинения за то, что доставлял тебе проблемы, и даю слово дворянина, что это не повторится.
— Я принимаю извинения, — сказал Клим.
Троекуров сидел злой, покрасневший, униженный, готовый провалиться от стыда сквозь землю. Все поняли, что шоу закончилось, и стали заниматься своими делами. Но, как оказалось, шоу не закончилось — точку в нём решила поставить Корецкая. Она подошла к столу, за которым сидела вместе с Троекуровым, демонстративно собрала свои вещи и перенесла их за свободный стол в другой части аудитории, бросила уничижительный взгляд на губернаторского племянника и с нескрываемым презрением в голосе произнесла:
— Трус!
Это было что-то сродни контрольному выстрелу в голову побеждённого мага. И настолько эффектно и жёстко, что мне даже стало немного жаль Троекурова. Правда, совсем немного, особой жалости у меня этот избалованный папенькин сынок не вызывал.
Сразу же после эффектного окончания шоу пришёл преподаватель, и началось занятия. А после пары Троекуров первым сорвался с места и выскочил из аудитории. Сомнений в том куда он побежал, у меня не было.
Мои догадки подтвердились совсем скоро. Второй парой у нас стояли Основы защитных заклятий. Этот предмет вёл Гурьев, и только он объявил тему занятия, как открылась дверь и в аудиторию, извиняясь, вошёл ассистент Милютиной Пётр и сказал, что меня срочно вызывает ректор. Разумеется, Егор Андреевич меня отпустил.
Не успел я выйти из аудитории, как со своего места вскочил Клим и произнёс:
— Егор Андреевич, разрешите пойти с Андреевым!
— Тебя, вроде не звали, — заметил Гурьев.
— Тогда просто разрешите выйти! Мне нужно в туалет.
Преподаватель развёл руками и сказал:
— Ну иди — дело серьёзное.
Как только мы вышли из аудитории, я обратился к Климу:
— Ты зачем полез? Я сам разберусь.
— Уверен, что разберёшься? — спросил Клим
— Ну, по крайней мере, попробую.
— С этим будет легче, — сказал одногруппник, расстёгивая верхнюю пуговицу пиджака и показывая обожжённую грудь.
— Пожалуй, да, — согласился я. — Спасибо!
— Тебе спасибо, что заступился за меня.
— Хватит болтать! — недовольно прикрикнул на нас Пётр. — Пойдёмте уже! Анна Алексеевна ждёт.

8



Всю дорогу до администрации я прокручивал в голове произошедшее. Я был прав и неправ одновременно. За Клима надо было заступиться, это бесспорно, и делать это стоило именно при всей группе — чтобы раз и навсегда уничтожить созданный Троекуровым имидж парня, которому позволено всё.
Но вот применение боевого заклятия в аудитории — это было слишком. Тем более необходимости в этом не было никакой. Я просто пошёл на поводу у эмоций. Очень уж не вовремя, после разговора с Ариной, попался мне Клим, а потом ещё и Троекуров начал строить из себя самого храброго. Но конечно же, всё это никак меня не оправдывало — держать себя в руках надо в любом случае.
А ещё меня очень удивило поведение Дарьи, которая так не вовремя подлила масла в огонь. Если извинения с клинком у горла Троекуров мог бы потом как-то объяснить, то Корецкая, усугубила всё по полной и вынудила своего приятеля отказаться от поединка и признать, что он трус.
Это было странно. Неужели она раньше не замечала, что Троекуров трус и что он связывается лишь со слабыми и постоянно прикрывается своим дядей? Поведение Корецкой меня удивило — она казалась мне умнее. Но тем забавнее было наблюдать за демаршем Дарьи, когда она увидела истинное лицо своего друга.
Пётр велел подождать нам в приёмной, а сам зашёл к Милютиной, доложить, что мы прибыли и спросить, можно ли будет войти к ректору и Климу. Почти сразу же он вернулся и сообщил, что мы можем пройти к Анне Алексеевне. Мы вошли в кабинет и поздоровались.
— Почему вдвоём? — первым делом спросила Милютина. — Я вызывала только Андреева.
Клим вместо ответа молча расстегнул пиджак и показал обожжённую грудь. Анна Алексеевна тут же изменилась в лице — такой злой я её раньше не видел. Если, когда мы зашли, она выглядела просто очень недовольной, то теперь именно злой.
— Я так понимаю, это дело рук Троекурова? — спросила ректор.
Клим кивнул.
— Я вижу, что ожог свежий, но не сегодняшний. Почему не пошёл к лекарям?
— Не хотел объясняться.
— Болит?
— Почти нет.
Милютина встала из-за стола, подошла к Климу, положила руку ему на грудь и начитала какое-то заклятие. Ожог на глазах стал заживать, но полностью не исчез.
— Болеть не будет, — сказала Анна Алексеевна. — А косметически всё пусть лекари подправят, у меня нет времени. Отсюда сразу иди к ним.
— Благодарю Вас! — произнёс Клим.
Ректор вернулась за стол, некоторое время о чём-то думала, затем опять спросила Клима:
— Свидетели есть?
— Только друзья Троекурова, — ответил мой одногруппник.
— Значит, нет свидетелей. Это плохо. Но я так понимаю, раз ты сюда пришёл, то хочешь помочь Роману?
— Очень хочу, — ответил Клим. — Он за меня заступился. Я не хочу, чтобы он пострадал.
— А он может пострадать, — сказала ректор. — У меня заявление от Троекурова и два десятка свидетелей, как Андреев использовал боевое заклятие в аудитории. Это отчисление как минимум, если Троекуров не напишет ещё и заявление в полицию.
— А если я напишу заявление, что Троекуров меня избил и тоже использовал боевое заклятие на территории академии? Это ведь правда. Рома лишь пугал его, а Троекуров ранил меня.
— Дело в том, что ни в правилах академии, ни в Уголовном кодексе нет такого понятия, как месть за друга, пояснила Милютина. — Роман нарушил и правила, и закон. То, что до этого их нарушил Троекуров, не делает Андреева правым.
Анна Алексеевна некоторое время молчала, а затем неожиданно спросила:
— Ты готов пройти экспертизу у менталиста?
— Да, — ответил Клим. — Готов.
— Тогда иди к Петру, возьми бумагу и пиши заявление. В нём всё распишешь подробно, что и как было. Если раньше происходило что-то подобное, тоже пиши. В подробностях. В конце попросишь оградить тебя от проявления насилия и обязательно укажи, что готов на экспертизу с менталистом для подтверждения твоей правоты. И поторопись! Сюда уже едет отец Троекурова. Я должна показать ему твоё заявление.
— Вы хотите…
— Я ничего не хочу! — Милютина прервала Клима. — Но я допускаю, что отец Троекурова попросит тебя забрать заявление. А ты знаешь, что делать.
— Знаю, — ответил Клим. — Попрошу их забрать своё. Благодарю Вас за помощь. А можно я сразу ещё одно заявление напишу? С просьбой меня отчислить из академии.
— Отчислить? — удивилась ректор. — Это лишнее. Не переживай, тебе ничего не угрожает. Отец Троекуров поумнее сына. Он будет тебя упрашивать, а не пугать. Ну а младший Троекуров после этого и вовсе будет тебя стороной обходить. Ничего не бойся.
— А я ничего и не боюсь. Я просто не хочу больше учиться в академии. Я узнавал, так как мне уже восемнадцать лет, я теперь сам могу принимать решения, чем заниматься.
— И чем же ты собрался заниматься?
— Для начала найду себе работу. Потом жильё.
— Неплохой план, — усмехнулась Милютина. — Только я вот одного не поняла: ты готов сломать себе жизнь из-за какого-то избалованного папенькиного сынка?
— Не из-за него. Вы меня простите, но я не вижу смысла учиться в академии. Что меня ждёт после её окончания?
— Для выпускников Кутузовской академии открыто много дорог! — сказала ректор.
— Для выпускников-аристократов — да. Но не для таких, как я, — возразил Клим.
— Ты неправ.
— Вам легко говорить — Вы графиня.
— В том, что я графиня, нет моей заслуги.
— Хорошо, в этом заслуга Ваших родителей, но Вы же понимаете, о чём я.
— Моих родителей? — Милютина замолчала и задумалась, будто решала, стоит ли продолжать разговор на эту тему, но в итоге всё же продолжила: — Мой отец всю жизнь работал водителем автобуса, а мама — участковым врачом в районной поликлинике. У неё был Дар, но она так и не смогла выучиться на лекарку и получить лицензию. Во времена её молодости только аристократы могли обучаться в магических академиях, поэтому мама окончила обычный медицинский институт.
Анна Алексеевна сделала паузу, посмотрела на нас с Климом и невольно улыбнулась — видимо, её рассмешили наши, вытянутые от удивления лица.
— Мне, в отличие от моей мамы, повезло, — продолжила Милютина. — Буквально за год до моего шестнадцатилетия Кутузовская академия первая в стране открыла свои двери для простолюдинов. Квота была — пять мест на курс. Я до сих пор не могу понять, как я, простая выбракованная девочка из Гатчины смогла получить одно из этих пяти мест. Но я его получила. Как думаешь, Клим, как меня приняли в Кутузовке?
— Думаю, не очень хорошо, — ответил бывший орк, потупив взгляд.
— Не очень хорошо — это очень мягко сказано. Нас было пятеро на курсе. Мы старались держаться вместе, но до конца доучились только двое. Трое не выдержали давления и ушли. Первые два года с нами пятерыми из всех наших однокурсников разговаривал только один. Из почти сотни студентов-аристократов. Всего один! Остальные игнорировали. И презирали. Если бы не этот один, я бы, наверное, тоже не выдержала и ушла. Но я смогла доучиться до конца. А потом я смогла стать ректором этой академии и делаю всё возможное, чтобы такие, как вы, тоже смогли доучиться. Поэтому учитесь и не рассказывайте мне, как вам трудно! Я знаю, что такое трудно!
Анна Алексеевна не на шутку завелась, но заметила это и замолчала. Мы с Климом тоже молчали — были ошарашены и не знали, как на это всё реагировать. Но в итоге я всё же сказал:
— Я не знал, что совсем недавно всё было так плохо.
— Ну не недавно, — усмехнувшись, ответила Милютина, которая уже взяла себя в руки. — Я уже далеко не девочка.
— Я восхищаюсь Вами, Анна Алексеевна, — продолжил я совершенно искренне, так как меня невероятно впечатлила услышанная мной история. — И я восхищаюсь тем студентом-аристократом, что Вас поддержал. Я представляю, как ему было сложно и чего ему это стоило. Он герой!
— Ну скажешь как-нибудь Ивану Ивановичу, что он герой, ему будет приятно. А стоило ему это того, что после нашей свадьбы с ним до сих пор не общается большая часть его родственников. Но это уже вещи, которые вас не касаются. Ваша задача — окончить академию и доказать, что вы не хуже аристократов.
— Спасибо за поддержку, Анна Алексеевна, — сказал Клим. — И простите меня за мою слабость. Этого больше не повторится. После Вашего рассказа я уже не смогу уйти. Просто иногда кажется, а зачем учиться, если ты всё равно не аристократ, но Вы правы, уйти — это слабость.
— Зачем учиться? — переспросила Милютина. — По окончании Кутузовской академии вам будут открыты любые дороги: от продолжения обучения до зачисления на государственную службу.
— Вы думаете, что не аристократ сможет чего-то добиться на службе? — спросил Клим. — Но ведь на высоких должностях одни аристократы.
— Нет, — возразила Анна Алексеевна. — На высоких должностях одни одарённые.
— Но ведь это одно и то же! — воскликнул мой одногруппник. — Почти все аристократы — одарённые, и они занимают все важные должности!
— Нет и ещё раз нет! Ты путаешь причину со следствием. Это не большинство аристократов одарённые, это большинство одарённых аристократы.
— А в чём разница? — совсем уже растерялся Клим.
— Когда-то давно, когда в мир впервые пришла Сила и появилась магия и вместе с ней первые одарённые, они осознали, что имеют преимущества над остальными своими соплеменниками и решили, что они лучшие. Если смотреть исключительно с позиции владения магией, то так оно и было. А чтобы совсем уж отличаться от простого народа, эти одарённые объявили себя аристократией. И стали править. А недовольные уничтожались. В средневековье это было просто — намного проще, чем сейчас. Хотя и сейчас несложно.
Милютина усмехнулась и продолжила:
— Правда, со временем оказалось, что и у аристократов может родиться неодарённый ребёнок, а у простолюдина одарённый. Но к этому времени уже были заложены первые аристократические роды. И происхождение стало важнее Дара. Дворянин без Дара получал все блага жизни, а вот если одарённый появлялся не в семье аристократов, его судьба была незавидна. Влиятельные семьи в нём видели потенциального конкурента и стремились уничтожить. Если одарённому простолюдину удавалось выжить и приткнуться учеником к какому-нибудь магу или вступить в тайный орден — то считалось, что ему сильно повезло. Ведь Дар без развития мало что даёт. А без наставника развить его почти невозможно.
Анна Алексеевна дала нам осознать сказанное и резюмировала:
— Вот поэтому мы и имеем то, что имеем. На госслужбе и в крупном бизнесе в основном аристократы, потому что у них есть связи и доступ к лучшему образованию. Но ситуация потихоньку меняется. В первую очередь у нас в России и, насколько мне известно, в Китае. Я, простая девчонка из Гатчины, стала ректором самой лучшей столичной магической академии. Вы можете сказать, что я всё равно получила титул по мужу. Да это так, но это для вас я графиня, а для большинства аристократов я простолюдинка. Но меня это не расстраивает и не смущает. Я сделала свой выбор и свой шаг вперёд. А ваше поколение шагнёт ещё дальше. У нас не средневековье, мы живём в двадцать втором веке, поэтому цените, молодые люди, те возможности, что перед вами открываются!
Милютина замолчала, выдержала паузу и добавила:
— И рано или поздно мы обязательно покончим с выбраковкой.
— Ещё раз спасибо, Анна Алексеевна! — произнёс растроганный Клим. — Я всё понял.
— Ну если понял, то иди и пиши заявление. Отец Троекурова в любой момент может приехать.
Клим убежал, Милютина дождалась, когда за ним закроется дверь, и сказала:
— А теперь вернёмся к нашим баранам. Поступок, конечно, достойный, но…
Анна Алексеевна замолчала, подбирая слова, а я закончил фразу за неё:
— Но глупый. Я действительно в этой ситуации показал себя не умнее барана.
— Я рада, что ты адекватно оцениваешь ситуацию.
— Прошу меня простить.
— Да у меня-то чего просить прощения? — удивилась Милютина. — У Ивана Ивановича проси — ему за тобой разгребать. Ты же понимаешь, что заявление твоего друга — лишь заставит Троекурова забрать его заявление, но проблему не решит и конфликт не погасит?


— Я полностью отдаю себе в этом отчёт. Но сейчас меня всё же больше волнует, что я Вам проблему создал.
— Проблему мне создали родители Троекурова, не воспитав своего сына. И не только они. В прошлом году двоих пришлось отчислить аж с четвёртого курса. В этом году троих с первого. Но там были студенты не такого уровня — Троекуров посерьёзнее. Ладно, можешь идти. Но я очень надеюсь, что тебя от меня рано или поздно заберут.
— Куда? — опешил я.
— Не знаю, много есть мест, где учат делать то, чем ты занимаешься последние два года. Но это уже не ко мне. Ты свободен.
— Благодарю Вас за понимание, Анна Алексеевна! — сказал я и быстро покинул кабинет.
В приёмной Клим усердно писал заявление. Я поблагодарил его за поддержку, он меня за помощь, и я отправился в общежитие.
Выйдя в коридор, прошёл буквально несколько метров и… наткнулся на Глеба. От неожиданности мы оба остановились и открыли рты. Глеб, конечно, удивился сильнее, так как не знал, что я вернулся. Но довольно быстро мой бывший сосед по комнате пришёл в себя и бросился меня обнимать.
— Вот это сюрприз! — закричал Глеб на весь коридор, сжимая меня в объятиях. — Ты когда приехал?
— Да пару дней уже как здесь, — ответил я.
— А чего не позвонил? — спросил Глеб и сам же себе ответил: — Ох, я же номер сменил. А у тебя тот же остался?
— Тот же.
— Это хорошо. Но ты хоть скажи, где был?
— Долгая история, потом расскажу, — ответил я и понял, что не представляю, что рассказывать Глебу — в легенду про защиту свидетелей он точно бы не поверил. — Ты сам куда пропал? Я заходил в нашу комнату — там новые ребята. Сказали, что не знают, где тебя искать.
— Я у деда живу. Он волнуется за меня сильно. У него сейчас очередной конфликт с кем-то в столице, а тут ещё эльфы постоянно провоцируют. В общем, дед решил, что ждать неприятностей можно от кого угодно, и чтобы на мне никто из его врагов не отыгрался, он запер меня почти под домашний арест. И я сейчас испытываю все прелести наследника влиятельного рода — живу за тремя заборами, на занятия меня привозят-увозят на бронированной машине, везде, кроме академии, хожу и езжу с охраной.
— Ну если в академии ходишь без охраны, то приходи в гости, — сказал я. — Сейчас я живу один в комнате. Устроим вечеринку.
— Как-нибудь зайду. Обязательно.
— Не как-нибудь, а давай десятого вечерком. У меня день рождения будет.
— Договорились! Я тебе позвоню! — сказал Глеб и забежал в приёмную, а я пошёл в общежитие.
9
На занятия я решил не возвращаться — учитывая, что я пропустил полтора года, ещё один день погоды не делал, а мне надо было отдохнуть. Надо было просто выспаться, успокоиться, прийти в себя и как-то собрать в кучу мысли. Вечером должна была прийти Арина, и мне хотелось встретить её во всеоружии. А оружие в борьбе с избалованной взбалмошной аристократкой может быть только одно — ясный ум и полное спокойствие. Поэтому я твёрдо решил прийти в свою комнату и лечь спать до самого вечера.
Однако и в этот раз мои планы подверглись корректировке почти сразу же — едва я вышел из здания администрации, у меня зазвонил телефон. Я достал аппарат и увидел на экране номер дяди Володи. Быстро принял звонок.
— У меня сейчас не так много свободного времени, — сообщил мамин брат после обмена приветствиями. — Поэтому если ты не против, то давай переговорим за обедом.
— Я только за, и у меня весь день свободен, — ответил я. — Опять в «Медведь» подъехать?
— В силу определённых обстоятельств, о которых ты явно наслышан, я сейчас в ресторанах предпочитаю не обедать. Я сейчас, вообще, стараюсь мало на людях появляться. Если ты не против, то давай пообедаем в торговом представительстве Петербурга. Мне это будет очень удобно — у меня сегодня встреча за встречей — не продохнуть.
— Я не против, а где оно находится?
— Не стоит тебе сюда ехать самому. Я пришлю за тобой машину. Куда её отправить?
— К Кутузовской академии.
— Отлично. Ровно в час тридцать к академии подъедет чёрный мерседес с номером ноль сорок восемь. До встречи!
Дядя сбросил звонок, а я посмотрел на экран телефона. Часы на нём показывали половину двенадцатого. До приезда машины оставалось ещё два часа — я успевал немного поспать. Я положил телефон в карман и ускорил шаг.
Когда мы подъехали к торговому представительству Петербурга, я понял, почему дядя Володя не рекомендовал мне ехать туда самому. Здание представительства было оцеплено полицией, а напротив него стояла внушительная толпа демонстрантов с разными плакатами. Времени разглядывать протестное творчество не было, но один плакат меня поразил — на нём был изображён карикатурный эльф с остроконечными ушами, а надпись на плакате гласила: «Продам Россию. Дорого. За фунты».
Но меня плакат поразил не надписью и не остроконечными ушами, а тем, что эльф с плаката был внешне очень похож на моего отца. Мы подъехали к воротам представительства, дождались, пока они откроются, и заехали на территорию. Водитель запарковал машину, проводил меня в здание и оставил в небольшой красивой комнате, где был сервирован на двух персон обеденный стол. В этой комнате мне было предложено подождать дядю Володю.
Мамин брат пришёл примерно через полчаса после моего приезда, извинился, обнял меня, внимательно осмотрел и произнёс:
— Возмужал! Похорошел!
— Спасибо, — ответил я.
Дядя Володя подошёл к окну, показал рукой куда-то на улицу и спросил:
— Видел?
— Вы про демонстрантов? — уточнил я.
Дядя кивнул.
— Видел, — ответил я. — Каждый день такое?
— Нет. Два — три раза в неделю. Но обычно человека пять — десять стоят мирно с плакатами. А сегодня с утра много буйных было — яйцами и помидорами закидывали здание. Пришлось полицию вызывать.
«Наверное, это недешёвое удовольствие — закидывать что-либо помидорами в начале марта», — подумал я, но вслух этого говорить не стал.
— Полагаю, спрашивать, где ты был, не стоит? — поинтересовался тем временем дядя Володя.
— Лучше не надо.
— Ну не надо, так не надо, — согласился дядя и задал следующий вопрос: — А отцу твоему можно сказать, что ты вернулся и жив-здоров? Он часто о тебе спрашивает.
— Спрашивает? Обо мне? — удивился я.
— Твой отец не такой уж плохой, как ты думаешь. Если честно, я его никогда не понимал, и сейчас не понимаю, но он хороший эльф. Просто всегда находился под сильнейшим влиянием твоего деда.
— Он до сих пор под ним находится. Даже сейчас, когда деда уже нет.
— Это удивительно.
— Это ужасно.
— Но ты не ответил на мой вопрос. Я могу сказать твоему отцу, что ты жив?
— Да, конечно. И маме тоже. Если ей интересно.
Дядя Володя хотел что-то сказать, но передумал и лишь тяжело вздохнул.
— Как они там? Как Андрей с Машей? — спросил я.
— Андрей с Машей в порядке. Андрею, как ты знаешь, недавно исполнилось шестнадцать лет, он получил Дар и уже прошёл процедуру его активации у родового Источника.
— Ну, если у родового, то значит, хотя бы Андреем отец доволен.
— В плане расы — да, доволен. Но вот Даром Сила Андрюшу не то чтобы обделила, но, скажем так, Дар слабоват.
— Зато Андрей остался дома, — сказал я. — Поверьте, это лучше, чем иметь большой Дар. Я это теперь точно могу утверждать.
— Дома сейчас нелегко.
— Судя по той информации, что до меня дошла, благодарить за это в первую очередь стоит моего отца.
— Не всё так однозначно, — возразил дядя Володя. — Нельзя сказать, что до этого довёл лишь один он.
— Тогда отца и деда, как же я про деда-то забыл, — сказал я, не скрывая злости на деда.
— Я вижу, ты так и не простил родных.
— И не прощу, — ответил я. — Зла я на них не держу. Ничего плохого им не желаю. Прошлое я отпустил. Но такие вещи не забываются.
Дядя Володя очень внимательно на меня посмотрел и произнёс:
— Ты рассуждаешь, как взрослый. Ты сильно изменился.
— Пришлось повзрослеть — выбора не было.
— Твой отец тоже уже не такой, как был раньше.
— Я это понял, когда узнал, что он устроил. Раньше он на такое не был способен.
— Он одержим местью за своего отца, — пояснил дядя Володя. — И если честно, меня это сильно пугает. Твой отец разучился мыслить рационально.
— Вы меня простите, но мне кажется, когда дело доходит до древних предрассудков, вся моя семья перестаёт мыслить рационально.
— Я мог бы с тобой поспорить.
— Поспорить? — удивился я. — Вы думаете, у Вас получится доказать мне, что решение отдать сына в выбраковку, было результатом рационального мышления?
— Ты похож на своего отца, что самое удивительное, — сказал дядя улыбнувшись.
— Чем это?
— Вы оба не умеете прощать. А что касается всего эльфийского и, как ты выражаешься, предрассудков, то, как ни странно, твой отец далёк от этого всего. Он активно использует эльфийскую риторику, чтобы оставаться лидером Петербурга, но он не такой, каким был твой дед. Твой отец далёк от идей эльфийской идентичности и расового превосходства. У него на первом месте, как это ни ужасно, месть. Он поклялся убить кесаря, и всё остальное для него теперь неважно.
— Что? — переспросил я, не поверив своим ушам. — Убить кесаря?
— Да. Твой отец считает Романова убийцей твоего деда. И не успокоится, пока не отомстит.
— Но это же… у меня даже слов нет.
— Да, я тоже думаю, что такая задача Николаю не по силам. Но тем не менее он собирается убить Романова и отделить Петербург и область от России. Вот такая у твоего отца программа-максимум.
— А минимум?
— Её нет. Ты же знаешь своего отца.
— Я не хочу обсуждать его планы относительно кесаря, — сказал я. — Но насчёт отделения Петербурга… Как Петербург выживет отдельно от России? Отец рассчитывает на помощь Британии?
— Ты меня удивляешь своими познаниями.
— Не удивляйтесь. Я мало чего знаю. Просто там на улице один из демонстрантов держал плакат на эту тему.
— К сожалению, сейчас никто не думает о последствиях, — сказал дядя Володя, тяжело вздохнув. — А я бизнесмен, экономист, я вижу, чем это может закончиться. И мы говорим лишь об экономике. Про военную угрозу со стороны Священной Римской Империи я молчу. И та же Британия из друга во врага превращается в один миг, лишь только у неё меняются экономические интересы. Британская корона это не раз за всю историю доказывала.
Мамин брат замолчал. А мне было неловко что-либо говорить, поэтому мы просидели в тишине около минуты. После чего дядя ещё раз вздохнул и продолжил:
— Вот поэтому я бросил бизнес и больше года занимаюсь этим всем — выполняю, по сути, представительские функции, пытаюсь как-то сглаживать углы и ищу компромиссы. Несу колоссальные убытки как бизнесмен, но понимаю, что они будут намного больше, если Петербург всё-таки отделится.
— А есть шанс?
— Шанс есть всегда. В Петербурге сильны сепаратистские настроения, на этом твой отец и играет. Но надо признать, простые эльфы довольно аполитичны даже в Петербурге, а уж в области и подавно. Деда твоего многие не любили, уж прости мне эту прямоту.
— Не стоит извиняться, я его сам не любил.
— А вот аристократия почти вся поддерживает твоего отца — он очень хорошо играет на расовой эльфийской гордости. Хотя за пределами Петербурга многие эльфы-аристократы выступают против отделения. Сейчас сильный раскол не только между эльфами и людьми, но и между эльфийскими кланами.
— Но ведь сейчас перемирие, — сказал я. — Думаете это ненадолго?
— Да, конфликт сейчас немного притушен, но он тлеет, и когда вновь вспыхнет, никто не знает. И есть у меня нехорошее предчувствие, что всё это закончится или когда твой отец уничтожит Романова, или когда Романов — твоего отца. И скажу честно, я в этом деле ставлю не на Николая.
— А кесарь долго ещё у власти будет находиться? Я слышал, что выборы императора не состоялись.
— Слышал? — переспросил дядя Володя. — Ты что, не в России был всё это время?
Возникла неловкая пауза. Я понял, что выдал себя с потрохами, а дядя Володя — что не стоило мне на это указывать.
— Ситуация такова, — сказал мамин брат, сделав вид, будто ничего не произошло. — Что обе Думы продлили полномочия кесаря до проведения выборов императора или новых выборов кесаря. А когда они состоятся — неизвестно. Пока в стране продолжается конфликт, выборы не проводят.
— Как-то всё это не укладывается в голове, — сказал я. — Конфликт между Петербургом и Россией. Даже звучит дико. Скажите, а как сейчас в самом Петербурге ситуация? Он сильно пострадал от военных действий?
— Жители практически не пострадали, а вот разрушено много — федералы на первом этапе конфликта в этом плане себя не ограничивали. Хотели запугать таким напором, но эльфы пригрозили начать теракты по всей стране, кроме Москвы. Тогда федералы напор снизили, и после этого в основном одарённые бились отряд на отряд. Но потом все поняли, что это бесполезно.
— Почему?
— Потому что при наших лекарях, что раненые бойцы быстро встают в строй, что гражданских лечат сразу же. В современных войнах надо или тотально уничтожать население и армию, или изматывать страну, доводя её экономику до краха. В нашей ситуации уничтожение исключено — всё же мы все русские, что люди, что эльфы, поэтому на такое никто не пойдёт. Ставку сделали на изматывание. Федералы организовали полную экономическую блокаду Петербурга, но Британия все их планы свела на нет. Англичане наладили поставки всего необходимого для жизни через Финляндию. И в итоге получилось, что англичане начали зарабатывать на этой блокаде, а русские и в Петербурге, и в остальной России терять деньги. Блокаду пришлось снять.
— Англичане, наверное, расстроились.
— За них не переживай, они своё возьмут в любом случае.
— А как наш дом? — спросил я. — Он не пострадал?
— Стоит ваш дом. Что ему будет? Кому он в Павловске нужен?
— Но ведь это дом главы сепаратистов.
Дядя Володя улыбнулся и сказал:
— Глава сепаратистов почти сразу переехал в дом твоего деда, чтобы не подвергать риску семью. А в вашем имении сейчас живёт твоя мать да брат с сестрой. Отец тоже приезжает, но очень редко.
— Это хорошо, я очень переживаю за Андрея и Машу.
— Не переживай. Они в безопасности. У них сейчас охрана из лучших одарённых бойцов, безгранично преданных вашей семье.
— Если Вы увидите Андрея и Машу, передайте им, что я очень по ним скучаю. Вы не представляете, как я хотел бы их ещё раз увидеть.
Дядя Володя что-то хотел мне ответить, но в этот момент принесли обед, и, пока накрывали стол, мы перешли на обсуждение погоды.
Мы пообедали, потом ещё примерно полчаса поговорили о разном, и я понял, что пора и честь знать. Я поблагодарил маминого брата за приглашение, за обед и за беседу, и он вызвал водителя.


Когда пришёл водитель, и мы с дядей Володей начали прощаться, дядя неожиданно сказал:
— У тебя послезавтра день рождения. Восемнадцать лет — важная дата. Ты станешь полностью самостоятельным. Какой подарок ты хочешь получить?
— Фотографию Андрея и Маши, — ответил я не задумываясь. — Если можно.
— Это не проблема, но, может, тебе ещё что-то нужно?
— Всё, что мне нужно, у меня есть, — ответил я. — Всё, кроме фотографии брата и сестры.
— Будет тебе фотография, — пообещал дядя. — Я завтра еду в Петербург, послезавтра как раз собирался заехать к сестре. А примерно через неделю планирую выехать обратно в Новгород. Так что, фотография с меня. Послезавтра пришлю на телефон, а через неделю вручу в красивой рамочке.
Я поблагодарил дядю Володю и в сопровождении водителя покинул комнату. В общежитие вернулся в начале пятого и снова лёг спать — я просто физически ощущал необходимость как следует выспаться перед предстоящим визитом Зотовой и явно непростым разговором с ней.
10
Проснулся я от стука в дверь. В комнате и за окном было уже темно — значит, проспал я долго. Схватил телефон, посмотрел, который час. Оказалось, что ровно девять. Можно было не гадать, кто стучит в дверь.
Я натянул брюки, накинул рубашку и пошёл открывать. На пороге стояла Арина. В этот раз она была одета не очень вызывающе. На княжне был строгий брючный костюм и демисезонное полупальто. Выглядела она так, будто пришла на переговоры.
— Проходи, — сказал я, пропуская Арину в комнату. — Присаживайся, я сейчас умоюсь быстро. Я спал.
Я зашёл в ванную, умылся ледяной водой и полностью пришёл в себя. Застегнул рубашку, заправил её в брюки и вернулся в комнату. Долгих прелюдий не хотелось, поэтому я сразу перешёл к делу и спросил:
— Арина, скажи, пожалуйста, что это было утром?
— Утром или ночью? — переспросила Зотова.
— Что было ночью, я знаю. Утром что было?
— Я пыталась тебе сказать, что хочу быть твоей женой.
— Тут дело такое, — сказал я, пытаясь подобрать правильные слова. — Во-первых, я в принципе не собираюсь жениться как минимум до окончания академии, а во-вторых, меня, мягко говоря, немного удивила та настойчивость, с которой ты мне пыталась всё это донести.
— Да, — согласилась Арина. — Я была немного настойчива, признаю. Но ты ведь по-другому не понимаешь.
— А ты по-другому и не пыталась.
— Думаешь, получилось бы?
— Я думаю, что рановато для таких разговоров.
— Тебе не понравилось, как мы провели ночь?
— Ночь была прекрасная, но этого мало. Чтобы жениться, надо любить друг друга.
— Я тебя люблю.
— Нет, Арина, ты меня не любишь. Я не отрицаю наличие какой-то влюблённости у тебя по отношению ко мне, но это не любовь. Ты мне тоже очень симпатична. И, как женщина, ты меня очень волнуешь…
— Значит, всё у нас будет хорошо, — перебила меня княжна.
— Как у нас всё будет хорошо, если ты мне даже договорить не даёшь? — разозлился я.
— Прости, милый.
Я почувствовал, что начинаю заводиться. И заводило меня то, что я никак не мог понять, что же нужно Зотовой. То, что она меня не любит, было ясно, но зачем она тогда собралась за меня замуж?
— Арина, я прошу тебя, давай нормально поговорим, — сказал я. — Ты можешь объяснить, с чего вдруг ты решила не выходить замуж за того парня, с которым помолвлена?
— Потому что я люблю тебя и хочу быть только твоей, — ответила княжна.
— Я тебе уже сказал: это не любовь, это — влюблённость.
— Даже если и так, я уверена, что нам будет хорошо вместе.
— Но я не аристократ! Ты не можешь выйти за простолюдина!
— Мне плевать кто ты. Я тебя люблю, кем бы ты ни был. Но раз ты простолюдин, то этот брак тебе просто необходим. Я княжна. Я твой шанс. Шанс подняться по социальной лестнице.
— Ты не обо мне думай, ты думай о себе и о своей помолвке. Договорённость между двумя уважаемыми семьями — это не игрушки. Помолвку нельзя просто взять и отменить.
— Можно. Я скажу отцу, что люблю тебя. И он отменит помолвку.
— Не отменит!
— Я расскажу ему, что сплю с тобой.
— Не думаю, что это хорошая идея, — сказал я. — Но даже в этом случае, он вряд ли отменит помолвку. Не забывай, вы одну уже отменили с Левашовыми. Отменять ещё одну — перебор. Так с вами уже никто связываться не рискнёт. В общем, я думаю, что твой отец закроет глаза на то, что мы переспали. Ты лишь расстроишь его и ничего не добьёшься. Стоит ли это того?
— Тогда я расскажу жениху, что сплю с тобой. Он точно отменит.
— И чего ты этим добьёшься? Кому от этого будет хуже? Сорвёшь свадьбу. Опозоришь семью. Расстроишь отца.
— У меня не остаётся другого выхода.
— Арина, шантаж не выход! Не надо на меня давить. Лучше нормально объясни, что у тебя случилось? Скажи, почему ты так не хочешь выходить замуж за этого парня? И скажи, наконец, кто это?
Зотова не ответила. Она некоторое время молча на меня смотрела, затем подошла ко мне и, глядя в глаза, спросила:
— Хочешь, чтобы я осталась до утра?
— Я не буду врать, мне вчера было хорошо с тобой, — сказал я. — Очень хорошо. Но пожалуйста, объясни, что происходит?
— Так я же уже всё объяснила: я тебя люблю и хочу за тебя замуж. Но я тебя не тороплю. У тебя ещё есть время.
Я чуть было на автомате не спросил, сколько времени у меня есть, но вовремя спохватился и сказал:
— Кто твой жених?
— Ты мне не ответил. Хочешь, чтобы я осталась до утра? — спросила Арина, проигнорировав мой вопрос.
Утром, после волшебной ночи с княжной, я однозначно ответил бы на этот вопрос утвердительно. Мне и сейчас хотелось схватить Арину в охапку и немедленно затащить её в постель — свежи ещё были воспоминания о прошлой горячей ночи. Моё мужское начало требовало повторения праздника. Но слабину давать было нельзя.
— Нет, — твёрдо сказал я. — Нам было хорошо вместе, глупо это отрицать, но это больше не повторится. Ты помолвлена.
— Вчера тебя это не остановило.
— Арина! — вспылил я. — Вчера я этого не знал! Ты мне просто этого не сказала!
— Ты всё ра-вно бу-дешь мо-им! — проговорила Зотова по слогам, обворожительно улыбнулась, чмокнула меня в губы, развернулась и направилась к выходу.
Арина ушла, а я остался и попытался хоть как-то осмыслить произошедшее. Я так и не понял, зачем княжна приходила. Ни вчера, ни сегодня. Её поведение было слишком уж странным. Пришла вечером, подарила потрясающую ночь, наутро устроила цирк, следующим вечером ещё одно представление, но уже немного другое. Это всё было очень странно, и никаких догадок у меня не было.
Единственное, в чём я был точно уверен — Арина меня не любила. Ей что-то было от меня нужно. Но вот что? Ей или кому-то другому? И кому именно? Вопросов было много.
Так как Зотова не закрыла за собой дверь, это пришлось делать мне. Я подошёл к двери, но прежде, чем её закрыть, выглянул в коридор. Княжна как раз подходила к лестнице.
«А всё-таки она хороша, — подумал я, глядя на удаляющуюся стройную фигурку Арины. — Просто до неприличия хороша».
Но тут же эту мысль вытеснила другая: «Только с Зотовой не связывайся!»
Я вздрогнул, быстро закрыл дверь, и в голову вернулась главная мысль вечера: «Что это, вообще, было?»
После ухода княжны встал вопрос, чем заняться. Учитывая, что я проспал половину дня, в кровать меня не тянуло. С Ариной я бы, конечно, туда забрался с огромным удовольствием, а вот одному не хотелось.
Немного подумав, решил поехать в центр города и посетить какой-нибудь клуб, чтобы отвлечься. Но потом я подумал получше и понял, что такая поездка чревата возвращением в общежитие под утро. И это был бы перебор — на занятия стоило идти выспавшимся, тем более в моей ситуации.
И подумав ещё, я поменял в своих планах клуб на спортивную площадку. Физические нагрузки тоже отлично помогали отвлечься от ненужных мыслей. Быстро надел спортивный костюм и отправился на улицу. Было довольно прохладно, но пробежка позволила согреться, и я, добежав до площадки, устроил себе полноценную полуторачасовую тренировку на свежем морозном воздухе.
Потом вернулся в комнату, принял душ, доел всё, что было в холодильнике и лёг спать. Перед сном вспомнил про Арину. И про Аню-Агату. И про Милу. И ещё почему-то про Корецкую. С Дарьи мысли перешли на Троекурова, и я отключился. Это было удивительно, но я смог уснуть почти сразу, несмотря на то, что продрых весь день.
Утром я чувствовал себя как после восстановительных процедур Елизара Тимофеевича и был готов бросить все силы на изучение пропущенного за полтора года материала. Я собирался на занятия и даже мысли не допускал, что и в этот день мне придётся их пропустить. А зря не допускал — пропустить пришлось.
Ровно в восемь утра мне позвонил Иван Иванович и сообщил, что в десять мы должны быть у кесаря, а в девять меня заберёт водитель у главного корпуса. Я ответил, что в назначенное время буду в назначенном месте и побежал в столовую, чтобы хоть что-то успеть съесть на завтрак. Успел. А в девять меня забрал водитель и повёз в столичное управление КФБ. Там мы забрали Ивана Ивановича и поехали в администрацию кесаря.
В девять пятьдесят мы сидели в приёмной Романова, а ровно в десять секретарь предложила нам войти в кабинет кесаря. Едва мы вошли, Александр Петрович встал из-за стола и направился к нам навстречу с распростёртыми объятиями. Признаться, меня это смутило — всё же передо мной был сам кесарь, и он так вот запросто собирался меня обнять.
Пока я смущался, Романов подошёл к нам и обнял-таки меня, после чего громко и радостно заявил:
— Возмужал! Вот прям сильно возмужал и вырос. Уже не тот парнишка, что стоял в этом кабинете в девятнадцатом году. Уже серьёзный молодой человек, а не мальчик. Не так ли, Иван Иванович?
— Полностью с вами согласен, Александр Петрович, — ответил Милютин.
— Как же я рад твоему возвращению! — уже мне сказал Романов. — Просто как человек рад, что ты выжил. А как кесарь Российской Федерации я официально поздравляю тебя с выполнением задания и выражаю огромную и искреннюю благодарность!
После этих слов кесарь подошёл к своему столу, открыл стоящую на нём коробочку и что-то из неё достал. Подошёл ко мне и начал мне на грудь крепить… орден.
Я растерялся, открыл рот от удивления и не знал, что сказать. Кесарь тем временем прикрепил орден и объявил:
— За мужество и героизм, проявленные при выполнении важного государственного задания, за сбор сведений, имеющих исключительную ценность, за огромный вклад в укрепление государственной безопасности Роман Седов-Белозерский награждается орденом «За заслуги перед Отечеством» четвёртой степени!
— Благодарю, Ваше сиятельство! — растерявшись, я перешёл на обращение по титулу, хотя кесарь строго-настрого велел обращаться к нему по имени-отчеству. — Я не знаю, что надо говорить в таких случаях, но я горд получить эту награду. Это большая честь для меня!
Я сказал правду — меня действительно переполняла гордость. Было безумно приятно и очень волнительно. И конечно же, неожиданно.
— Ну вот примерно это и надо говорить, — улыбнулся кесарь. — Для меня тоже большая честь наградить тебя. И я тоже очень горжусь. Я горжусь тем, что в России растёт поколение, на которое можно положиться.
Кесарь крепко пожал мне руку и по-отечески похлопал по плечу, затем продолжил:
— Информация, которую ты предоставил и которую мы получили от приведённого тобой языка, поистине бесценна. Теперь у нас появилась возможность найти и спасти всех наших детей. И не только наших.
— Я очень рад, что смог это сделать, — ответил я.
— И я представляю, что тебе пришлось пережить, — продолжил кесарь. — Иван Иванович сказал, что ты даже какой-то турнир в Польше выиграл по ходу дела.
— Было дело, выиграл.
— Молодец!
— Поздравляю с государственной наградой! — сказал Милютин, воспользовавшись небольшой паузой. — Ты её достоин!
Иван Иванович подошёл ко мне и пожал руку.
— Благодарю Вас! — ответил я, и как мне показалось, уже начал немного смущаться, слишком уж меня захвалили.
— И отдельное тебе спасибо за внучку Воронцова, — сказал кесарь. — Поддержка орков нам сейчас нужна как воздух. В первую очередь чтобы организовать операцию по спасению детей. А Настя столько всего рассказала деду, что он хоть завтра сам готов в Польшу ехать. И главное — она подтвердила сам факт, что в этих центрах осталось ещё много похищенных детей их московских семей. Это важно. Это очень важно! Твою работу невозможно переоценить.
— Я рад, что добытая мной информация поможет спасти ребят. И я очень надеюсь, что у Вас всё получится. Надеюсь, что скоро ребята будут на свободе.
— Должно получиться, — сказал Романов. — Мы не имеем права сделать так, чтобы не получилось. Но дело это непростое и требует самой тщательной подготовки и больших ресурсов. Поэтому, к сожалению, сказать, что это произойдёт скоро, я не могу. Ты ведь в курсе, что происходит в стране?
— Да, — ответил я. — И мне очень жаль, что к этому имеет отношение моя семья.
— Ну ты в этой ситуации, действительно, можешь разве что сожалеть, — сказал кесарь. — Вины твоей в этом нет ни грамма. Твой отец — очень упёртый эльф. Намного более упёртый, чем был твой дед, хотя мне казалось, что деда переплюнуть в этом плане трудно.
— Меня это всё тоже очень сильно удивляет, — признался я. — От отца я такого не ожидал.
Я чувствовал себя неловко, разговаривая с кесарем об отце и зная, что отец хочет убить кесаря. Было в этом что-то ненормальное.
— Мне доложили, что твой отец мстит за гибель деда, — сказал Александр Петрович. — В принципе он этого и не скрывает особо, хотя проводит всё под видом защиты эльфийских ценностей. Ты же в курсе, что он объявил о независимости Петербурга и области?
— Да, я знаю об этом, — ответил я.
— Самое обидное, — продолжил кесарь. — Что я не имею никакого отношения к гибели твоего деда. Мы провели расследование и уверены на сто процентов, что это было самоубийство — тщательно спланированное и очень грамотно организованное самоубийство. Твой дед ненавидел людей и орков. Он делал это всю жизнь. Не знаю причин такой лютой ненависти, но он всю жизнь так или иначе боролся против людей и орков, в первую очередь против людей. И даже свой уход из жизни он сделал частью этой борьбы. Как говорится, при жизни создавал нам проблемы и позже продолжил создавать. Это просто невероятно.
Кесарь развёл руками, было видно, что он действительно не понимает, почему мой дед так поступал. Или Александр Петрович хотел создать эту видимость.
— Самоубийство четырёх эльфийских аристократов в столичной тюрьме, выданное за убийство их людьми — хитрый ход. Тонкий. И он сработал. Сработал просто идеально! И, конечно, ничего этого нельзя было бы провернуть без помощи адвоката. Мы допустили большую ошибку, разрешая им видеться так часто. Через адвоката твой дед всё согласовывал с товарищами по ордену, и адвокат потом изложил ложную версию событий. И твой отец в это всё поверил и теперь нам мстит. Мне в частности. И мы никак не можем доказать ему обратное. Мы пытались, но это бесполезно.
— Ну, может, ещё есть шанс.
Кесарь усмехнулся.
— Адвокат твоего деда за час до гибели осуждённых руководителей эльфийского ордена подал очередные прошения о помиловании. А потом на пресс-конференции рассказывал, как твой дед мечтал вернуться домой и ожидал помилования. Вот ты бы на месте своего отца поверил нам после этого?
— Если честно, то не знаю, — ответил я.
— А вот я точно знаю, что не поверил бы, — сказал кесарь. — Хотя у меня вообще не было никаких мотивов убивать руководителей эльфийского ордена. Вот просто никаких. От них в тюрьме пользы было намного больше. Они мне были нужны именно в качестве заключённых, и твой дед это понял. И в итоге мы имеем вот это всё.
— А что будет дальше? — не удержавшись, спросил я.
— Никто не знает. Я вижу несколько вариантов выхода из этой ситуации, но сам понимаешь, с тобой я их обсуждать не могу в первую очередь по этическим соображениям.
— Я понимаю, — сказал я. — Вы хотите убить моего отца.
После моих слов кесарь аж изменился в лице, видимо, такого заявления он от меня не ожидал.
— Я бы так вопрос не ставил, — произнёс Романов, выбирая слова. — Отца твоего убивать никто не хочет.
— Александр Петрович, я уже не маленький. Вы сами это недавно заметили. Мне ужасно жаль, что так всё вышло, но я всё понимаю. И я понимаю, что для Вас убить моего отца — это самый простой выход из сложившейся ситуации. И я не могу осуждать Вас за это, так как знаю, что отец тоже хочет Вас убить. И я уверен, что для Вас это не секрет.
— Не секрет, — подтвердил кесарь. — Он мне это передал. Но я всё же надеюсь, что нам с ним удастся договориться. Потому что я не хочу причинять зла твоему отцу и остальным эльфам. Я кесарь Российской Федерации. Моя работа — защищать граждан России, а не причинять им зло. Я не оставляю попыток вступить с твоим отцом в переговоры. Но к сожалению, он не идёт ни на какие контакты.
— Я тоже очень хочу, чтобы вы договорились и не причинили друг другу зла, — сказал я. — Но я понимаю, что возможно всякое. Разрешите обратиться к Вам с просьбой?
— Обращайся.
— Александр Петрович, я очень прошу Вас сделать всё возможное, чтобы не пострадали мои брат и сестра.
— Ты мог бы об этом и не просить, — с некоторой, как мне показалось, обидой сказал кесарь. — Твои брат и сестра не пострадают, как и твоя мать. Это я тебе обещаю. Но, сам понимаешь, я не могу дать гарантий, что всё окончится благополучно для твоего отца, так как не знаю, что он предпримет в будущем и какой ответной реакции потребуют его действия. Я уже полгода пытаюсь с ним встретиться или хотя бы по телефону провести переговоры, но он отказывается.
— Я всё понимаю. Мне достаточно обещаний, что всё будет хорошо с сестрой, братом и мамой. Благодарю Вас!
— Какие у тебя теперь планы? — спросил кесарь, уводя разговор с неприятной темы. — Чем собираешься заниматься помимо учёбы?
— Боюсь, я раньше осени не узнаю, что бывает что-то ещё помимо учёбы, — ответил я. — Мне разрешили сдать все пропущенные сессии, чтобы не терять год в академии. Буду сейчас это всё навёрстывать.
— Кутузовская академия — хорошее место для начального магического образования, — сказал кесарь. — Можно сказать, лучшее в столице. Но это начало пути. Если ты хочешь сделать карьеру на государственной службе, нужно учиться в другом месте.
— Если честно, я об этом не думал.
— Подумай как-нибудь на досуге.
— Но мне ещё в Кутузовке два года. И это если сдам всё успешно.
— Сдашь, — улыбнувшись, успокоил меня Милютин.
— Подумай хорошо, — ещё раз сказал кесарь. — Кем и где ты видишь себя в будущем.
— Сколько у меня есть времени? — спросил я на автомате.
Милютин и Романов рассмеялись, а Иван Иванович произнёс:
— Мне нравится этот парень, далеко пойдёт.
— Он уже далеко пошёл, — заметил кесарь и обратился ко мне: — У тебя достаточно времени. Вся жизнь впереди. Но есть вещи, с которыми лучше не затягивать. Тебе с твоими данными и таким колоссальным опытом, наработанным уже к восемнадцати годам, надо развиваться дальше и ставить перед собой самые высокие цели.
— Я Вас понял, Александр Петрович, — ответил я.
Мы ещё немного переговорили, после чего кесарь со мной распрощался. Я покинул его кабинет и около часа просидел в приёмной, ожидая Милютина и попивая кофе с печеньем. Наконец-то Иван Иванович освободился, и мы покинули резиденцию кесаря.
— Ещё раз поздравляю с наградой, — сказал Милютин, когда мы сели в машину. — Признаться, даже для меня это было сюрпризом.
— А уж каким сюрпризом это стало для меня, — ответил я.
— Но с другой стороны, твой подвиг, а ты совершил именно подвиг, достоин награды. А Александр Петрович — человек справедливый. Так что всё закономерно.
— Благодарю Вас за эти слова, — сказал я. — Они для меня много значат.
— Но носить этот орден пока не стоит, — добавил Милютин. — Да и показывать его кому-либо тоже пока не нужно. Это для твоей же безопасности. Да и, вообще, тебе сейчас нужно быть очень осторожным.
— Я всё понимаю, Иван Иванович, — ответил я. — И буду осторожен.
11
Из резиденции кесаря мы поехали в Кутузовку — Иван Иванович любезно согласился довезти меня до самой академии. Это было кстати — я ещё успевал на занятия по боевой магии. Когда мы подъехали к академии, и я уже собрался выходить из машины, Милютин сказал:
— Я разговаривал с отцом Троекурова.
— Прошу прощения за то, что это опять Вас коснулось, — ответил я. — Если честно, я не думал, что он станет Вас беспокоить после того, что Родион сделал с Климом.
— А он меня и не побеспокоил. Я сам ему позвонил, — сказал Милютин и, заметив моё удивление, пояснил: — Иногда люди совершают неправильные поступки и делают на основании этого неправильные выводы. Если им не объяснить, что они неправы, то они так и будут дальше совершать такие поступки.
Я не совсем понял, о чём идёт речь, но на всякий случай убедительно кивнул. А Иван Иванович продолжил:
— Троекуров-старший вчера позволил себе неосторожность пригрозить Анне Алексеевне.
— Он угрожал Анне Алексеевне? — переспросил я, не веря своим ушам.
Милютин улыбнулся и ответил:
— Не угрожал, а пригрозил, что пожалуется на неё попечительскому совету. Правда, не назвал причины жалобы. В общем, к чему я тебе это всё говорю? Осторожнее с Троекуровыми — они все не очень умные. А от таких людей можно ждать чего угодно. Обиду ты им нанёс колоссальную. Корецкие уже официально известили их о разрыве помолвки младшего Троекурова и… как её…
— Дарьи, — подсказал я.
— Да, Дарьи. Поэтому будь осторожен.
Я поблагодарил Милютина за помощь и заботу и покинул машину.
В академию пришёл задолго до занятия по боевой магии, поэтому позволил себе даже немного перекусить в столовой. Затем я пошёл в свою комнату в общежитии, спрятал там орден, немного полюбовавшись на него, и отправился на тренировочную арену.
Это было моё первое занятие по боёвке после возвращения из Восточного. И на нём меня ожидал сюрприз — оказалось, что мои одногруппники за полтора года не сильно-то и ушли от того уровня, что был у них в начале первого курса. Ладно меня усиленно натаскивали к спецоперации, но даже мои товарищи по отряду в Восточном показались мне более сильными бойцами, когда я посмотрел на первые поединки моих одногруппников в Кутузовке.
Впрочем, этому имелось объяснение — в Кутузовской академии никто никуда не спешил. Нас обучали всем азам, всем нюансам, никуда не торопились и ничего не пропускали. Из нас не готовили боевых магов — задача академии состояла в том, чтобы дать нам высшее образование, помочь развить Дар и выпустить нас из Кутузовки всесторонне развитыми одарёнными.
А что касается боевой магии, то к концу четвёртого курса мы должны были стать серьёзными бойцами, но пока что мои одногруппники находились практически в начале этого пути. Конечно, несколько человек показывали довольно неплохие результаты и готовились к Весеннему турниру, но общий уровень группы был откровенно слаб.
Второй сюрприз, который меня ожидал на занятии — это то, что мне в пару на поединок досталась Корецкая. Это было неожиданно. Преподаватель велел парням и девушкам разбиться на пары, и когда все разбились, оказалось, что и парней, и девушек в этот день пришло на занятие нечётное количество.
Таким образом, мы с Дарьей остались без пар. Но Ярослав Васильевич сказал, что ничего страшного в этом нет, и из нас получится отличная пара, так как Корецкая чуть ли не лучший боец среди девушек в нашей группе. Если это было так, то становилось понятно, почему никто не захотел идти к ней в пару.
Мы вышли на арену последними. С первых же секунд я понял, что Игнатьев не просто так хвалил Корецкую — она действительно оказалась неплохим бойцом, а на фоне остальной группы даже очень неплохим. Дарья поставила крепкую защиту в виде песчаного барьера и сразу же попыталась меня атаковать различными заклятиями магии земли.
Но для меня это всё было несерьёзно. Турнир в Белостоке меня многому научил. После него я мог выйти на арену разом как минимум против пяти своих одногруппников и не переживать, что проиграю. Колоссальный опыт, восьмой магический уровень давали мне огромное преимущество перед Корецкой. А ещё, помимо преимущества, они давали мне небольшое чувство вины, что я вышел на бой с заведомо слабым соперником. Да ещё и с девушкой.
Я решил сразу не выигрывать этот поединок. Попробовал немного поиграть с соперницей — несколько раз довёл дело почти до своего поражения, в последний момент спасаясь. И чем больше мы дрались, тем сильнее я проникался уважением к Дарье — она билась изо всех сил, отчаянно, так, будто от этого поединка зависит вся её жизнь. И очень азартно. В какой-то момент она напомнила мне Милу — та тоже всегда уходила в поединок с головой.
И тогда я решил проиграть. Мне это ничего не стоило, а Корецкая заслужила эту победу, пусть и ненастоящую. Дарья ведь была не виновата, что её поставили против более сильного соперника. Она сделала всё что могла и честно заслужила право уйти с арены победительницей.
Я выбрал подходящий момент, когда Корецкая выпустит в меня каменное копьё, поймал его рёбрами, упал на пол и свернулся калачиком, делая вид, что получил сильное ранение. Игнатьев тут же остановил бой. Ко мне подбежали лекари, а Корецкую объявили победительницей.
Меня довольно быстро привели в чувство, к этому времени как раз закончились занятия. Ярослав Васильевич всех отпустил, я переоделся и покинул арену.
Когда я вышел на улицу, призадумался, куда мне пойти: в общежитие, чтобы немного отдохнуть или вздремнуть, или в столовую. Больше хотелось спать, а не есть. Пока я размышлял, у меня за спиной раздался недовольный женский голос:
— Андреев!
Я аж вздрогнул от неожиданности и быстро обернулся. Сзади стояла Корецкая с ужасно недовольным лицом.
— Андреев! — возмущённо сказала Дарья. — Зачем ты мне поддался?
— Заметила, да? — спросил я.
— Да все заметили! — со злостью ответила Корецкая. — Как такое можно было не заметить?
— Ну извини. Я думал, получится всё аккуратно сделать.
— Да какая разница, аккуратно или неаккуратно? — продолжила возмущаться Дарья. — Зачем ты, вообще, мне поддался?
— Хочешь знать правду?
— Хочу.
— Жалко тебя стало.
— Что?! — Корецкая аж покраснела от гнева. — Да кто ты такой, чтобы меня жалеть?
— Ты пойми, — попытался я спокойно объяснить. — Мой навык владения боевой магией настолько выше твоего, что там просто без вариантов — у тебя не было ни единого шанса.
— И поэтому ты поддался? Странная логика.
— Ну мне было неинтересно с тобой драться, а и я придумал себе такое развлечение.
— Развлечение? Ты решил развлечься со мной?
— Нет, о том, чтобы с тобой развлечься, я пока не думал, — не удержался я от не очень приличной шутки.
— Да что ты себе позволяешь?! — совсем уже разошлась Корецкая.
— Да шучу я, чего ты так завелась? — попытался я немного сгладить обстановку. — И я не понимаю, чего ты от меня хочешь?
— Я хочу знать, зачем ты мне поддался? Это потому что я девушка? Думаешь, я не смогу нормально драться, да?
— Ты меня уже начинаешь напрягать. Ещё раз говорю: я мог тебя за десять секунд упаковать в глыбу льда на посмешище всей группы, но не стал этого делать, потому что это было бы нечестно с моей стороны. Я дал тебе выиграть, а ты ещё чем-то недовольна.
— Ты бы меня не упаковал! — уверенно заявила Дарья, но потом на всякий случай подстраховалась и добавила: — За десять секунд уж точно!
— Согласен, с десятью секундами я погорячился. Но упаковал бы. Поэтому я вообще не понимаю, чем ты недовольна. И кстати, грамотно проиграть в определённых обстоятельствах, чтобы соперник при этом не заметил твоей истинной силы — это тоже важный навык. И я его в нашем поединке тренировал. Для меня это было важнее и полезнее, чем просто тебя победить. Так что я действительно не понимаю, чего ты так завелась. Ты свой навык тренировала, я свой. И оба мы не справились, раз ты заметила, что я поддавался.
— Ну не совсем заметила, — призналась Корецкая. — Просто ты вообще не расстроился, что девчонке проиграл. А так не бывает.
— Бывает. Ещё и не так бывает. Поэтому не злись.
Дарья бросила на меня гневный взгляд, но уже не такой, как раньше. Дуться она всё ещё продолжала, но тон сменила и уже спокойно сказала:
— Я хочу реванш.
— Даже если я не буду поддаваться?
— Да. И не даже, а ты должен не поддаваться!
— Хорошо, — согласился я. — Но тут или надо ждать следующего занятия, или выбери время, когда у тебя будут лишние пара минут, сходим на арену. Говорят, когда находишься внутри глыбы льда, мир снаружи кажется особенно прекрасным. Расскажешь потом, правда это или нет.
— Я, вообще-то, серьёзно! — опять насупилась Дарья.
— Да я тоже.
— Я серьёзно про реванш.
— А я и про реванш, и про то, что закатаю тебя в лёд за десять секунд. Хотя нет, за десять секунд — это я погорячился. Секунд двадцать — тридцать понадобится. Ведь если ты начнёшь убегать, я могу потерять время.
— Не будь таким самоуверенным!
— Может, поспорим? — предложил я.
Меня это всё жутко веселило, а вот Корецкая была настроена очень серьёзно.
— На что будем спорить? — спросила она.
— Ясно на что — на поцелуй.
— Что?! — возмущённо воскликнула Дарья. — А не слишком ли?
Я пожал плечами. Корецкая нахмурилась, видимо, хотела продолжить возмущаться, но всё-таки пересилила себя и сказала:
— Ладно, пусть будет по-твоему: если ты выиграешь, я тебя поцелую. Но если выиграю я…
— Погоди! — перебил я Дарью. — Это если ты выиграешь, я тебя поцелую в качестве вознаграждения, а если выиграю я…
— Ты в своём уме? — Корецкая чуть ли не закричала от возмущения. — Что ты себе вообразил?
— Я вообразил, что у тебя есть чувство юмора, — ответил я и рассмеялся. — А оно у тебя, похоже, напрочь отсутствует.
У меня было очень хорошее смешливое настроение, погода была замечательная, а Корецкая так забавно злилась, что я просто не мог отказать себе в удовольствии, чтобы немного не подурачиться.
— Мне не до смеха! — заявила Дарья.
— Но почему?
— Потому что… не до смеха!
— И не возразишь, — согласился я — Ладно, давай так: с девушками я спорю только на желания — это мой принцип. Заставлять тебя делать что-то сильно неприятное, я не хочу. Это будет нечестно, так как я заранее знаю, что выиграю. В общем, если ты проиграешь, то ровно неделю на всех занятиях будешь сидеть вместе с Климом.
— Так, с меня хватит! — снова началась злиться Корецкая.
— Я не шучу. Это действительно моё желание, и в нём нет ничего аморального или неприемлемого.
— Но зачем тебе это?
— Хочу сделать парню приятное, ты ему нравишься,
— Хорошо, — согласилась Дарья. — Но если проиграешь ты — будешь неделю сидеть с Родионом!
— А ты уверена, что ему это будет приятно?
— Я уверена, что это будет неприятно тебе.
— А если он не согласится?
— Твои проблемы. Будешь договариваться.
«Хорошо, что я сдвинул необходимое мне для победы время с десяти секунд на тридцать», — подумал я сразу же, как представил ситуацию, при которой мне надо объяснять Троекурову, что я собираюсь просидеть с ним за одним столом неделю.
— Когда и где будем драться? — спросила Корецкая.
— Да хоть на следующем занятии, или отдельно можно попроситься на арену.
— Лучше отдельно.
— Уверена? Я, конечно, смогу тебя достать из глыбы льда, но лекари на занятиях надёжнее.
— Отдельно! — отрезала Дарья.
— Договорились. Я попробую уломать Егора Андреевича, чтобы пустил нас на арену. Предупрежу тебя заранее. Если больше у тебя ко мне нет никаких претензий, то я пошёл. Пока!
Я развернулся и зашагал к общежитию.
— Андреев! — опять донеслось в спину.
Я развернулся и спросил:
— Что ещё?
— Ты не держи на меня зла за то, что я вела себя так дерзко, когда ты с Родионом отношения выяснял.
— Да нормально ты себя вела. Пыталась своего парня защитить как могла. Но если честно, уж кому на тебя и стоит обижаться, так это Троекурову. Ты его, мягко говоря, неслабо подставила.
— Я знаю, — ответила Даша и улыбнулась, да так искренне и радостно, что я аж растерялся.
И мне в голову неожиданно пришла мысль, что это не я лихо использовал нелепую Дашину попытку помочь Троекурову, а Даша грамотно использовала меня, чтобы порвать отношения с Родионом.
Я будто прозрел и посмотрел на ситуацию под другим углом. Слишком уж быстро Корецкая назвала Троекурова трусом и пересела от него — будто заранее готовилась к этому. Да, он показал себя не с лучшей стороны, отказавшись от поединка, но она будто только этого и ждала. Очень уж быстро и ярко она на это отреагировала. Было похоже, что трусливый поступок Родиона явился не причиной, а поводом для разрыва отношений.
И меня поразило, как быстро она сориентировалась в ситуации. Как лихо всё просчитала: и мои вероятные действия и реакцию на них Троекурова. И как ловко закинула наживку, на которую мы с Родионом клюнули. Это было достойно уважения, хоть и не очень приятно.
— Ладно, пока! Дай знать, когда договоришься насчёт арены, — сказала Корецкая, развернулась и быстро упорхнула куда-то в сторону учебного корпуса, а я остался стоять, раскрыв рот.
Девочка оказалась очень непростой. И я сразу же озадачился вопросом: зачем ей понадобился бой-реванш? Явно не просто так, не ради того, чтобы доказать мне, что она хороший боец. После того как она ловко использовала меня для решения своей задачи избавления от Троекурова, от неё можно было ожидать чего угодно. А в том, что она меня использовала, я уже не сомневался.
И как-то сразу день перестал казаться таким уж замечательным, спать расхотелось, и я пошёл в столовую, ломая себе голову новой загадкой.
12

В свой день рождения я проснулся от трели телефона. Быстро схватил аппарат, принял звонок и услышал весёлый голос дяди Володи:
— С днём рождения, племяш! Будь здоров, силён и успешен!
— Спасибо, — ответил я. — Очень приятно.
— Это ещё не всё! — сообщил дядя. — Сейчас я включу громкую связь!
И буквально через пару секунд из динамика донеслись голоса Андрея и Маши:
— Рома, с днём рождения!
У меня перехватило дыхание — моё утро началось с того, что два самых близких, самых родных для меня существа поздравляли меня с днём рождения. Чего ещё можно было желать? Первую фразу они произнесли хором, а потом инициативу перехватил Андрей.
— Рома, поздравляю! — сказал брат. — Я желаю тебе здоровья, и чтобы Сила тебя берегла и вела правильным путём! Мы очень по тебе скучаем. Береги себя там в своей академии. Я надеюсь, мы ещё увидимся.
— Мы обязательно увидимся, — сказал я. — А я поздравляю тебя с прошедшим днём рождения и с активацией Дара!
— Спасибо! — ответил Андрей и передал трубку сестре.
— Рома! Поздравляю! Обнимаю! — заверещала в трубку Маша. — Пусть у тебя будет всё хорошо! Мы тебя любим!
— Спасибо, Машенька! — ответил я. — Я вас тоже очень люблю и крепко обнимаю!
Всё это я произнёс с большим трудом — несмотря на дикую радость, к горлу подкатил комок, и мне было очень тяжело говорить. Эмоции меня переполняли, навернулась слеза радости. Я разговаривал с Андреем и Машей и просто не мог поверить свалившемуся на меня счастью. Если бы ещё я мог их увидеть…
Впрочем, даже того, что я слышал брата и сестру, мне хватало, чтобы чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Мы ещё какое-то время поболтали, затем распрощались, и дядя Володя прислал мне на телефон фотографию Андрея и Маши.
Брат и сестра стояли в обнимку и словно махали мне руками. Теперь я уже точно не сомневался, что день рождения удался — самый лучший подарок я уже получил. Я быстро оделся и в невероятно приподнятом настроении отправился в столовую на завтрак.
Занятия в этот день пролетели незаметно. Меня поздравили с днём рождения все одногруппники, даже Троекуров что-то буркнул сквозь зубы, а Дарья так вообще выдала грандиозное поздравление чуть ли не в стихах. Поздравили все преподаватели, а Лидия Григорьевна даже подарила зачёт по теории заклинаний. Я его, конечно же, и без этого заслужил, но получилось забавно. Одним словом, праздничное хорошее настроение сопровождало меня от начала занятий и до конца.
А вечером ко мне должен был приехать Глеб, чтобы вместе со мной отпраздновать моё восемнадцатилетие. Дед уже больше года не пускал моего друга ни в рестораны, ни в клубы, поэтому вечеринка в моей комнате в общежитии могла стать для него очень даже ярким событием.
Но между занятиями и вечеринкой у меня было запланировано ещё одно важное дело — поездка в магазин техники. Я решил сделать себе подарок и купить наконец-таки кофемашину. Сразу же после занятий я вызвал такси и поехал в магазин, где выбрал и приобрёл самый лучший и дорогой аппарат. Денег у меня было много, а баловал я себя редко, поэтому на кофемашине решил не экономить.
В виде подарка от магазина за покупку такой дорогой техники мне вручили килограммовую пачку кофе и средство для удаления накипи, и я довольный поехал в общежитие. По приезде установил чудо-аппарат и сварил кофе. День становился всё лучше и лучше.
А потом позвонила Арина. Я как раз готовил себе третью чашку кофе. Понимал, что это перебор, но ничего не мог с собой поделать — в день рождения решил себя не ограничивать. Да и просто было интересно разбираться с аппаратом и каждый раз готовить новые напитки. Капучино и эспрессо я уже попробовал, теперь чудо-машина готовила мне латте.
Я ответил на звонок не глядя и тут же услышал голос Зотовой:
— Здравствуй, Роман!
— Привет! — ответил я.
— С днём рождения.
— Спасибо!
— Ты уж прости, что я по телефону поздравляю.
— Ничего, не страшно, главное — внимание.
— Но, если хочешь, я могу приехать и поздравить лично.
Тут я растерялся. Арина была в своём репертуаре и особо не удивила, но я всё равно оказался не готов к такому предложению.
— У меня есть для тебя подарок, — продолжила княжна меня соблазнять. — Он тебе понравится.
— Я думаю, поздравлений по телефону достаточно, — сказал я максимально корректно, но жёстко. — Спасибо!
— Как скажешь, — ответила Зотова. — Но я, наверное, всё же заеду к тебе вечером.
После этих слов Арина чмокнула губами, изображая поцелуй, и сбросила звонок.
«Вот только этого мне ещё не хватало», — подумал я, убирая телефон в карман.
К шести часам приехал Глеб. Он привёз с собой бутылку какого-то дорого шампанского и… кофемашину. После вручения подарков и поздравления, учуяв запах кофе, Глеб оглядел комнату, обнаружил аппарат, который я купил днём, и заметно расстроился.
— Ну извини, — сказал я. — Кто же знал, что ты тоже мне подаришь кофемашину.
— Ну ты всегда так расстраивался, что у тебя нет возможности пить по утрам кофе, а теперь живёшь один, ну я и подумал, что можно теперь тебе и кофемашину тебе купить, — сказал Глеб. — А кто это меня опередил.
Я гордо похлопал себя по груди и сказал:
— Этот человек перед тобой.
— Ладно, что уж теперь, — примиряясь с действительностью, произнёс Глеб. — Там внутри коробки чек, можно её на что-нибудь обменять. Например, на микроволновку или чайник.
— Ещё я кофемашину на чайник не менял, — ответил я. — Пусть две будет. А ты давай проходи! Раз уж тебе нельзя сейчас ни по клубам, ни по ресторанам ходить, устроим здесь и ресторан, и клуб.
— Клуб? — оживился Глеб. — Позовём сюда девчонок?
— Думаю, с клубом я погорячился. Ограничимся рестораном.
— Вот так всегда, — вздохнул мой друг. — Но если девчонок нельзя, то давай пить и жрать. Больше ничего и не остаётся.
— Я больше по части пожрать, — признался я.
— Тебе уже восемнадцать лет, — возразил Глеб. — Ты теперь можешь выступать в обеих дисциплинах!
Я заказал из ресторана праздничный ужин, и в ожидании заказа мы открыли шампанское, которое принёс Глеб. Оно оказалось довольно неплохим и отлично сочеталось с шоколадным батончиком — единственной едой, что нашлась в моей комнате. Ближе к концу бутылки я ощутил сильное желание повеселиться и прилив сил. Видимо, мой друг почувствовал то же самое, по крайней мере, выглядел он очень весёлым.
— Может, всё-таки позовём девчонок? — спросил Глеб, оглядел комнату и добавил: — А вообще, ты неплохо тут устроился. Постоянно один — красота! Девчонок теперь можешь хоть каждый день спокойно водить.
— Могу, — согласился я. — Только водить некого.
— Это, брат, так всегда, — рассмеялся Глеб. — Есть девчонка — некуда вести. Есть куда вести — нет девчонки! Но я думаю, это у тебя ненадолго, что некого вести.
«Вести-то есть кого, — подумал я и вспомнил Арину и её обещание приехать. — Но лучше бы не было».
— Ну так что насчёт девчонок? — усиленно продвигал свою идею Глеб.
— Не думаю, что это хорошая мысль. Да и кого мы позовём?
— Надо подумать, — ответил мой друг. — Надо подумать.
Глеб думал минут десять, но ничего не придумал и расстроился. Меня это рассмешило, но я старался не подавать виду, чтобы не обидеть друга. И чем больше я старался не подавать виду, тем сильнее мне хотелось смеяться. В итоге я не выдержал и расхохотался.
— Да ты пьян, брат, — сказал Глеб, глядя на меня.
— Чего это вдруг? — ответил я.
— А чего ты такой весёлый?
— Просто так.
Я хотел всего лишь ответить и этим ограничиться, но опять предательски рассмеялся. Мне было просто очень хорошо — хотелось радоваться, смеяться и веселиться. Но Глеб мне заявил, что это и есть опьянение. Ему было видней, я до этого никогда не напивался.
Потом привезли ужин и вместе с ним ещё одну бутылку шампанского. Её мы решили пока не открывать и налегли на еду. После съеденного стейка, трёх салатов и кучи разных закусок, я ощутил, что мне всё так же хорошо и радостно, но безудержного веселья поубавилось. Возможно, Глеб был прав, и это нас так развезло с его шампанского, а теперь отпускало. На всякий случай новую бутылку я открывать не спешил. Ещё не хватало напиться и встретить в таком виде Арину, если она всё-таки приедет.
Весь вечер мы с Глебом набивали желудки и болтали: об учёбе, об отличиях жизни в Новгороде, Москве и Петербурге, о девчонках, боевой магии и аристократах. Где-то в середине разговора, я спросил его, не знает ли он графа Васильева и его семью. Я давно решил расспросить друга про Аниных родителей. Выросший в уважаемой московской семье Глеб должен был владеть хоть какой-нибудь информацией о Васильевых. И я оказался прав.
— Васильевы — род богатый, — сказал Глеб. — Очень богатый, но не сильно влиятельный. Можно сказать, при их богатстве совсем невлиятельный.
— Это как? — решил уточнить я.
— Денег много — влияния нет, — по-простому объяснил Глеб.
— И что вот прям очень много денег?
— Достаточно. Через них больше половины российского леса на экспорт идёт. В металлургии есть активы. Земли много в Сибири.
— И при всём этом невлиятельные? — удивился я.
— Ага. Нет практически никакой поддержки. Ни в государственных структурах, ни по линии орков. Раньше была, когда старик Васильев был жив, отец нынешнего главы рода. Он суровый орк был. А Филипп Александрович мягкий. Для орка его уровня — непозволительно мягкий. Врагов у Васильевых особо нет, но завистников достаточно. И много желающих оторвать у них кусок бизнеса.
— Лесного?
— Любого. Пока они ещё держатся, но если их начнут рвать, то там могут лишить почти всего.
— Но как? — удивился я. — Это же беспредел какой-то.
— Это капитализм, — не согласился со мной Глеб.
— Удивительно! — воскликнул я. — Как ты много знаешь обо всех москвичах.
— Не обо всех, а о Васильевых, — поправил меня друг и усмехнулся. — Пришлось узнать.
— Пришлось? — переспросил я.
— Ага. Когда тебе в восьмилетнем возрасте объявляют, что где-то там у каких-то Васильевых живёт девчонка, которая кода вырастет, станет твоей женой, то хочешь не хочешь начнёшь интересоваться этой семьёй.
— Девчонка? Женой? — переспросил я, переваривая в голове полученную информацию.
— Ну когда вырастет, конечно.
— Но зачем?
— Я же тебе сказал, Васильевы неприлично богаты, но не имеют влияния, а у моего деда влияния на десятерых, а вот с деньгами в последние лет двадцать не очень. Поэтому из нас с дочкой Васильева было решено создать семью.
— Как-то это ненормально, — заметил я.
— Это мягко сказано. Ощущаешь себя каким-то товаром, — пробурчал Глеб.
— Я тебе больше скажу! Сейчас я впервые в жизни подумал, что выбраковкой быть не так уж и плохо.
— Но мне повезло, что дочка Васильева пропала, — сказал Глеб.
— Пропала?
— Да. Полтора года назад куда-то исчезла. Там какая-то мутная история. Какая-то семейная трагедия. В итоге помолвку разорвали. В общем, повезло мне, хотя. Кончено, девчонку жалко. Ничего такая была. Красивая. Я уже даже и подумывал, а чего бы и не женится?
Глеб расхохотался, а мне было не до смеха.
«И тебе скоро будет не смешно, когда она на учёбу приедет», — подумал я, глядя на Глеба.
— А почему ты про них спросил? — задал мне друг неожиданный вопрос, прекратив смеяться.
— Да по телевизору про них говорили. В экономических новостях.
После рассказа Глеба мне стало как-то совсем грустно. Это было уже чересчур — моя Агата не просто стала Аней, а ещё должна была достаться в жёны моему другу Глебу.
— Знаешь что, — сказал я, вставая из-за стола. — А давай-ка мы всё-таки откроем вторую бутылку.
Глеб возражать не стал. Мы открыли вторую бутылку шампанского, но веселья она нам уже не принесла. Мой друг весь вечер продолжал жаловаться на деда-тирана, а я думал об Ане — его возможной будущей жене и моей бывшей девушке.
А Арина так и не приехала. Может, это и был её подарок — пообещать, но не приехать.
\


13


Император Священной Римской империи Вильгельм Пятый восседал на тронном кресле в малом зале приёмов своей потсдамской резиденции. Удостоившиеся высочайшей аудиенции монарха министр обороны граф Генрих фон дер Шуленбург, министр имперской безопасности барон Андреас фон Биссинг и куратор проекта «Вархайт» барон Людвиг фон Лангерман стояли перед императором словно нашкодившие школьники.
Фон Лангерман только что завершил доклад о ходе проекта «Вархайт» и о трудностях, возникших в связи с побегом из тренировочного центра «Ост» трёх курсантов. И теперь вся троица ждала, как на этот доклад отреагирует император. Вильгельм Пятый негодовал, но старался держать себя в руках. Он некоторое время молча исподлобья смотрел на Лангермана и министров, давая им прочувствовать всё монаршее недовольство, затем мрачно произнёс:
— Виновные наказаны?
— Да, Ваше Императорское Величество! — тут же отрапортовал Лангерман. — Доктор Штеблер и преподаватели центра «Ост», имевшие отношение к подготовке сбежавших курсантов и не предотвратившие побег: обер-лейтенант Вимберг, гауптман Айзеншмид и Мартина Митрош отданы под трибунал. Главный виновный — майор Нидербергер покончил с собой в день происшествия.
— Я надеюсь, приговор трибунала будет соответствовать их проступку, — сказал монарх.
— Не извольте в этом сомневаться! — ответил куратор проекта и, чуть ли не зажмурившись от страха, добавил: — Однако, я осмелюсь просить Ваше Императорское Величество об отсрочке исполнения приговоров трибунала до момента завершения проекта «Вархайт». На данном этапе трудно будет быстро найти достойную замену провинившимся работникам. Они все осознали свою вину, раскаялись и готовы доказать это трудом на благо империи.
Император нахмурился, призадумался и через некоторое время сказал:
— Хорошо. Я разрешаю отложить исполнение приговоров трибунала до завершения проекта. Если всё пройдёт успешно, и проект выполнит свою задачу, а до этого времени у нас не возникнет проблем с русскими, то я, возможно, даже помилую осуждённых и разрешу ограничиться лишь их увольнением со всех государственных должностей.
— Вы милосердны, мой Император! — воскликнул барон Лангерман.
— Но если у нас возникнут проблемы с русскими, и проект «Вархайт» будет сорван, то казните всех, кто хоть как-то будет причастен к этому провалу.
— Да, мой Император!
— Даже если русские сейчас ничего не смогут нам предъявить, они этого не забудут, — мрачно произнёс Вильгельм Пятый. — Боюсь, нам ещё придётся пожалеть о халатности этого Нидербергера. Но будем надеяться на лучшее — на то, что Россия скоро развалится, и русским будет не до нас. Какие новости на этот счёт?
Последняя фраза была адресована уже министру имперской безопасности. Барон фон Биссинг тут же встрепенулся и доложил:
— Эльфийский Петербург стоит на своём. Их лидер твёрдо намерен добиться отделения региона от России. Несмотря на перемирие, обстановка у них там накалена до предела и продолжает накаляться.
— Это очень хорошо, — удовлетворённо сказал император.
— Немного бы добавить пороху туда, — мечтательно произнёс фон Биссинг.
— Там и без нас есть кому добавлять, — заметил монарх. — Англия, уверенная в своих силах после неожиданного успеха на Балканах, будет теперь давить на Россию с удвоенной силой. Правда, боюсь, что британцы не до конца оценивают свои силы и силы русских. Одно дело — выгнать русских из Константинополя, и совсем другое — из Санкт-Петербурга.
— Формально Петербург останется русским и после его отделения от России, — сказал министр имперской безопасности.
— Но все же понимают, что он сможет отделиться от России лишь при помощи и поддержке англичан, а это значит, что Петербург станет протекторатом Британии и, скорее всего, будет рано или поздно объединён с пробританской Финляндией. Вы же понимаете, что быть независимым ему никто не даст.
— Но ведь это идёт вразрез с нашими планами на Финляндию, Ваше Величество! — воскликнул фон Биссинг.
— Мы отдадим англичанам Финляндию! — отрезал император. — Мы даже не будем препятствовать её объединению с Петербургским регионом в отдельное княжество и полному контролю Британии над этим государственным образованием. Империя в ближайшее время прирастёт странами Балтии и Польшей. Этого достаточно, чтобы закрепиться на северо-востоке.
— Вы считаете, что никак нельзя сохранить Финляндию в сфере наших интересов? — осторожно спросил министр имперской безопасности
— Финляндия — смешная цена за будущий острый и неразрешимый конфликт между Британией и Россией, — ответил Вильгельм Пятый. — Конфликт, который или значительно ослабит Британию, или разрушит Россию. Не знаю, что из этого случится раньше, но нас устроит любой из этих вариантов.
— Ваша мудрость не знает границ, мой Император! — с восхищением произнёс фон Биссинг.
— Но вернёмся к проекту «Вархайт», — сменил тему монарх. — Как я уже сказал, ничего хорошего в том, что русские знают о проекте и о наших центрах в Польше, нет. Теперь нам нужно в любой момент быть готовыми к любой их реакции на полученную информацию.
— Более менее детальная информация у них есть лишь о центре «Ост», мой император! — осторожно вступил в разговор министр обороны.
— Сбежавший курсант побывал на турнире в Белостоке и знает о существовании остальных центров.
— Но он не знает, где они расположены.
— Жалкое оправдание.
— Я ни в коем случае не оправдываюсь, мой Император! — воскликнул фон дер Шуленбург. — Я лишь хотел сказать, что русские не знают, ни задач проекта, ни его размаха, ни расположение остальных центров.
— Они знают, что проект существуют и в нём задействованы одарённые подростки из России, — сказал Вильгельм Пятый. — Этого достаточно.
— Но они не смогут этого доказать и не смогут предъявить нам каких-либо претензий, — стоял на своём министр обороны.
— А они не будут ничего доказывать и предъявлять. Они или попытаются освободить своих подростков силой, или промолчат.
— Они могут попробовать дипломатическими методами попросить вернуть им их одарённых, — предположил фон Лангерман.
— А мы отдадим? — усмехнувшись спросил император.
— Нет, Ваше Императорское Величество! Мы будем всё отрицать, — ответил куратор проекта.
— И они это знают, поэтому дипломатическими методами даже пробовать не станут, — сказал Вильгельм Пятый. — Кроме силового метода, от них не стоит чего-либо ожидать. Но гражданская война в России и вечная готовность Британии напасть на слабого и раненого не дают русским даже малейшего шанса на силовой метод. Поэтому придётся им это всё проглотить. А нам придётся готовиться к будущей войне с Россией. Она обязательно состоится. Не сейчас, не завтра, но она состоится. И лучше бы, чтобы она состоялась тогда, когда мы будем готовы к ней лучше русских.
— Мы будем готовиться к войне, мой Император! — отрапортовал министр обороны.
— Мы должны уничтожить Россию до того, как она сможет восстановиться после гражданской войны, — жёстко произнёс император. — По окончании проекта «Вархайт» все ресурсы, которые останутся, следует направить на борьбу с Россией. Я надеюсь, к тому времени она уже будет находиться в состоянии войны не только с Петербургом, но и с Британией.
Вильгельм Пятый на некоторое время замолчал, призадумался, после чего сказал:
— Главное, чтобы о наших планах напасть на Россию не прознали британцы.
— Вы опасаетесь, что тогда они нас опередят? — осторожно спросил министр имперской безопасности.
— Я опасаюсь, что тогда они вообще не станут воевать с Россией, оставив это дело нам. А я хочу, чтобы Британия хоть раз сделала грязную работу, а не присвоила себе результат чужих трудов, как она обычно делает. Пусть они в этот раз примут на себя основной удар и вымотают Россию. А потом уже подключимся мы.
* * *
Со дня моего возвращения в Кутузовку прошло две недели. Я уже втянулся в учебный процесс и даже смог сдать половину зимней сессии первого курса — в основном всё, что связано с боевой магией и различными заклятиями, всё же опыт позволял. Правда, чем больше я погружался в учебный процесс, тем чаще вспоминал слова кесаря о продолжении учёбы в другом месте.
Александр Петрович был прав: если я собирался делать карьеру на государственной службе, то имело смысл сменить Кутузовку, где давали качественное, но слишком широкое образование, на что-то более узкоспециализированное. Мне исполнилось восемнадцать, и я мог уже сам распоряжаться своей судьбой, выбирать, где учиться и менять учебные заведения. Мог. Только вот хотел ли? По большому счёту я на эту тему ни разу и не думал серьёзно — просто не было на это времени.
С одной стороны, особого желания что-то менять не было — хотелось просто какое-то время передохнуть и прийти в себя. Но с другой — я понимал: если хочу в этой жизни чего-то добиться, то нельзя отказываться от выгодных предложений сейчас, потому что позже их просто может не быть. Я часто вспоминал предложение кесаря продолжить учёбу в другом месте и довольно толстый намёк Милютиной на то, что меня могут забрать из Кутузовки, но у любых предложений есть срок, после которого они становятся недействительными. И если я хотел этими предложениями воспользоваться, то имело смысл уложиться в отведённый на принятие решения срок.
Мне по большому счёту невероятно повезло. Несмотря на то, что от меня отказалась семья, и я оказался в чужом городе без связей и поддержки, мне посчастливилось встретить хороших людей, оказаться для них полезным и приобрести невероятные навыки. Сам кесарь покровительствовал мне и давал совет продолжить обучение в другом месте, намекая, что это поможет моей карьере.
Многие ли могли похвастать подобным? Большинство детей влиятельнейших аристократов не смели о таком даже мечтать. А я отверженный наследник, выбраковка получил такой уникальный шанс. И хоть мне очень не хотелось сейчас серьёзных изменений, но отказываться от предложения кесаря не стоило. Иначе потом можно было бы жалеть об этом всю жизнь.
Но и совсем пороть горячку не стоило. С момента побега из Восточного прошло всего две недели, и первые дни после возвращения были довольно стрессовыми благодаря Ане, Арине и Троекурову. И в придачу огромная нагрузка по учёбе. Я просто ещё не отдохнул как следует, поэтому мне не хотелось никаких перемен. Вполне возможно, что уже через месяц-другой всё могло измениться, и у меня появилось бы желание сменить обстановку, всё же я привык к приключениям, хоть большинство из них приятными назвать было сложно. Поэтому надо было подождать ещё хотя бы месяц, нормально отдохнуть и потом уже всерьёз задуматься о планах на жизнь и возможной смене места обучения.
И ещё не стоило забывать, что эта возможность выбора вполне могла быть иллюзорной. Милютин — хитрый опытный лис. Вполне возможно, что он уже давно всё решил за меня и сейчас всего лишь подталкивал меня к тому, чтобы я это решение принял за своё. Генерала КФБ можно было понять: ценные кадры — большая редкость, а я проявил себя более чем хорошо уже несколько раз. Поэтому, вполне возможно, никакого выбора у меня и не было. И осознавать это было обидно, всё же хотелось самому принимать решения относительно своего будущего.
Но с другой стороны, а куда и кем я мог пойти работать после окончания учёбы, где бы я ни отучился? Хорошую работу ещё надо найти, а у Милютина она для меня явно была. Но как ни странно, несмотря на то, что у меня очень хорошо получилось справиться даже с серьёзным заданием, мне почему-то не хотелось идти работать в спецслужбы. Не то чтобы я плохо относился к силовикам, вовсе нет, но почему-то идти к ним работать я не хотел.
Возможно, потому что я понимал: устроюсь в КФБ — перестану принадлежать самому себе и потеряю свободу, а я ведь ещё даже не познал, что это такое. Но и без поддержки в этой жизни было трудно. Это я тоже понимал. В общем, всё было непросто. Имело смысл хорошо всё взвесить и обдумать, чтобы не принять поспешных неправильных решений.
А пока надо было сдавать пропущенные сессии. В целом, получалось неплохо — преподаватели шли навстречу, а от подготовки особо никто не отвлекал. Разве что Дарья настойчиво требовала реванша да строила глазки при каждом нашем разговоре. Да пару раз звонила Арина и интересовалась, не хочу ли я с ней куда-нибудь сходить вечером. Но княжна вела себя при этом не особо настойчиво, и я уже тешил надежду, что блажь у Зотовой скоро пройдёт, и она про меня забудет. Троекуров тоже проблем больше не доставлял. Он хоть и сверлил меня постоянно ненавидящим взглядом, но старался всячески избегать каких-либо отношений со мной. Казалось, я влился в учебный график, и это было здорово.
Однако в начале третьей недели моего пребывания в Кутузовке после возвращения из Польши меня ждал сюрприз — большой сюрприз, я бы даже сказал, огромный. В понедельник я, как обычно, пошёл на занятия, и до обеда всё было просто замечательно, разве что Корецкая немного перегнула палку, предъявляя очередную претензию, что я до сих пор не организовал наш поединок-реванш. Но это было мелочью.
Три пары пролетели незаметно, и мы отправились в столовую. Обедал я обычно один. Я не спеша набрал еды на поднос и пошёл искать свободный столик. Сделал буквально несколько шагов и… нос к носу столкнулся с Аней. Это было не то чтобы неожиданно — всё же я знал, что она должна была приехать в Кутузовку, но, как оказалось, я не был готов к этой встрече.
— Привет! — сказал я на автомате, пытаясь не выказать своего удивления.
— Привет! — ответила Аня.
— Давно приехала?
— Оформилась ещё в пятницу, но учиться начала с сегодняшнего дня.
— В подготовительную группу запихали?
— Ага. Как бабушка там — все на два года младше меня. Но ректор сказала, когда на первый курс зачислят, можно будет попытаться за год два курса проскочить, если знания позволят сдать сессии.
— Ну твои знания точно позволят.
Аня улыбнулась и спросила:
— А ты как?
— Нормально, — ответил я. — Сдаю все пропущенные сессии.
Мы болтали ни о чём, и было в этом что-то неправильное. Вроде передо мной стояла моя Агата, так мне было приятнее её называть, но при этом уже совершенно чужой человек. Надо было как-то закруглять эту беседу. Но просто сказать «пока» и пойти обедать, я не мог — остался у меня небольшой осадок после нашей последней встречи.
— Аня, ты не держи на меня зла, — сказал я. — Немного перегнул я палку тогда у тебя дома с этим «Ваше Высочество». Я не хотел тебя обидеть.
— Да я тоже была неправа, — ответила Аня. — Не подумала, что мои слова могут тебя так задеть.
— Нормально всё. Я не обиделся. Это жизнь, и от нас мало что зависит в сложившейся ситуации. Но там в Восточном нам было хорошо вместе, и я думаю, в память об этом надо сохранить нормальные отношения.
— Я тоже так думаю.
— Кстати, раз ты смогла сюда приехать, значит, тебе придумали какую-то легенду. Наверное, многие удивились твоему появлению.
— Придумали, — Аня усмехнулась. — Так себе легенда, если честно. Мои родители, узнав, что я оказалась выбраковкой, решили скрыть это дело и отправили меня в Беларусь в частную школу, объявив всем, что я пропала без вести. Но потом передумали и решили не скрывать дочь-выбраковку.
— Ну да, — согласился я. — Легенда не самая лучшая, но рабочая. Я очень надеюсь, когда-нибудь, когда ребят спасут, мы сможем рассказать правду о том, где были.
Аня кивнула, согласившись со мной. Мы какое-то время смотрели друг на друга, не зная, о чём ещё говорить, и в итоге я сказал:
— Ладно, пойду я. Рад был тебя увидеть.
— Взаимно, — ответила Аня, и мы разошлись в разные углы обеденного зала.
Я нашёл свободный столик, присел за него и попробовал начать есть. Но кусок не лез в горло. Как-то это всё было неправильно — только у меня складывались отношения с какой-либо девушкой, так что-то случалось. Сначала Мила, теперь Аня-Агата. Конечно, мои чувства к Миле были сильнее, чем к Ане, чего уж скрывать, и расставание с Милой мне далось труднее, но тогда мы расстались, и всё. А теперь же я должен был видеть Аню почти каждый день и вспоминать то время, когда мы были с ней близки.
Конечно, можно было попытаться восстановить наши отношения, даже несмотря на то, что против этого выступала семья Ани. Само по себе это было непросто, но возможно. Но в моём случае ситуация усугублялась тем, что моя бывшая девушка — оказалась невестой моего друга. Я после нашего с Глебом разговора в день моего рождения почти неделю отходил, пытаясь это всё осознать и смириться с этим фактом. И я вполне допускал, что теперь, после возвращения Ани, Васильевы и Денисовы вспомнят о старой договорённости.
Ни суп, ни котлета в горло так и не полезли, я выпил компот и вполне мог уходить, но эмоции двухнедельной давности так меня накрыли, что я просто «завис». Я сидел за столом и настолько ушёл в свои раздумья, что не заметил, как подошла Аня, села напротив меня и сказала:
— Не могу я так.
— Как? — поинтересовался я, возвращаясь к реальности.
— Не могу видеть, как ты на меня смотришь.
— А как я на тебя смотрю?
— Как на пустое место. Мы с тобой разговаривали пять минут, а ты смотрел сквозь меня. Так смотрел, будто меня и нет вовсе.
— Тебе показалось.
— Ничего мне не показалось.
— Аня, давай не будем заново это всё перемусоливать. Мы оба понимаем, что будет тяжело. Будет даже немного больно. Но рано или поздно всё пройдёт. Не стоит сейчас усугублять.
— Не немного, — сказала Аня. — Очень больно. Когда мне вернули память, я сразу всё вспомнила. Всю свою жизнь до Восточного. Я была обручена. С раннего детства. Наши семьи договорились, от меня мало что зависело.
— Я понимаю.
— Нет! Ничего ты не понимаешь! Когда я приехала с Восточного, я сразу сказала родителям, что люблю тебя. И что, кроме тебя, мне никто не нужен.
Это прозвучало неожиданно. Я удивился и, видимо, не совладал со своими эмоциями, а Аня прочитала их неправильно, потому что горько усмехнулась и сказала:
— Ты мне не веришь? Имеешь право после того, как я тебя встретила дома. Но я очень тебя люблю. Ты мой первый мужчина. С тобой я испытала самые прекрасные минуты в своей жизни. И я не знаю, смогу ли ещё так когда-нибудь кого-нибудь полюбить.
Аня замолчала, я тоже не знал, что говорить в такой ситуации — эти откровения застали меня врасплох.
— Забавно, — продолжила Аня. — Вернувшись к себе домой, вспомнив, кто я такая, оказавшись в безопасности, я поняла, что по-настоящему счастливой была в Восточном, в медпункте у пани Митрош. С тобой. И это никогда уже не повторится, потому что я должна выйти замуж за того, кого мне определили в детстве.
Я всё ещё не знал, как на это реагировать и поэтому лишь слушал, а Аня продолжала говорить:
— Когда я рассказала родителям, что люблю тебя и хочу быть только твоей, папа меня поддержал. Он сказал, что расторгнет помолвку, так как хочет, чтобы я была счастлива. Ты не представляешь, как я обрадовалась. А потом мама рассказала мне, как идут дела у нашей семьи. Они и до моего отъезда из дома шли неважно, а за эти полтора года всё стало просто ужасно. Нашу семью просто уничтожают. Мой отец хороший коммерсант, но у него совсем нет поддержки, и мой брак с внуком очень влиятельного орка должен был эту поддержку обеспечить. Мой жених — вроде, неплохой парень. Надеюсь, я как-нибудь смогу к нему привыкнуть.
«Хороший он парень, здесь не переживай», — невольно подумал я и разозлился на себя за эту неуместную мысль.
— Когда ты уехал, я поругалась с мамой, — продолжила Аня свой рассказ. — Она вела себя очень некрасиво во время твоего визита. Мне стыдно за её поведение. Но пожалуйста, не держи на неё зла.
— Да нормально всё, не переживай.
— Когда я сообщила родителям, что готова ради спасения семьи расстаться с тобой и выйти за моего прежнего жениха, папа сказал, что они с мамой всё равно должны тебя пригласить в гости и сказать спасибо. Мама была против. Но то, что она начнёт себя так вести, я и представить не могла.
— Говорю же, не переживай. Но если бы ты мне это всё там сразу сказала, было бы немного проще.
— Сначала я хотела сказать, но потом решила, что ты этого не поймёшь. Это действительно трудно понять, но я должна спасти семью. Я очень тебя люблю, но я не могу поступить иначе. Я и сейчас не хотела ничего говорить. Тебе было бы проще меня забыть, если бы ты думал, что я тебя не люблю. Я это знаю. Но я не могу видеть, как ты на меня смотришь. И поэтому рассказала. Прости!
— Я нормально на тебя смотрю. Не забивай себе голову глупостями, — попытался я успокоить бывшую подругу.
— Нет. Ты смотрел на меня, как на пустое место. Я это увидела и почувствовала. А сейчас по-другому. И я это тоже вижу. И мне теперь намного легче. Спасибо тебе!
Я слушал Аню и не мог понять, как реагировать на такое неожиданное объяснение в любви и информацию о её скорой свадьбе с Глебом. Ситуация была просто дикая, и ясно было лишь одно — Аню надо спасать. И дело было даже не в её чувствах ко мне — просто надо было спасать девчонку от такого брака. Но что я мог сделать? Аню ведь насильно никто не гнал под венец. Она шла туда, чтобы спасти свою семью. Значит, чтобы спасти Аню, нужно было решить проблемы её семьи.
Но что я, студент пока ещё формально первого курса Кутузовки, выбракованный эльф из Петербурга мог сделать для решения проблем семьи московских аристократов? Я даже не знал, какие там у них вообще проблемы.
Конечно, в теории я мог попросить помощи у кесаря, если бы мне удалось добиться его аудиенции. Мог обратиться к Воронцову, который за спасение внучки был обязан Ане не меньше, чем мне. Мог для начала поговорить с Милютиным, всё ему рассказать и попросить совета. Возможно, с разговора с Иваном Ивановичем и следовало начать. Но это всё потом, а нужно было что-то сказать Ане сейчас. Но что? Сказать «ты пока не выходи замуж, я попробую всё решить»? Это было бы глупо. Но и отреагировать так, будто я согласен с её скорой свадьбой, я не мог. И ещё было бы неплохо хотя бы примерно узнать, что там за проблемы у Васильевых.
— Это всё очень неожиданно, — начал я осторожно прощупывать почву. — И я тебя прекрасно понимаю. Но, может, как-то получится решить проблемы твоей семьи без такой жертвы?
— Нет, кроме свадьбы никак. И это чудо, что я успела вернуться.
— Аня, такие вопросы не обсуждаются вот так, сидя в столовой между парами, — сказал я уже более твёрдо. — Давай встретимся в нормальной обстановке и всё спокойно обговорим. Не стоит пороть горячку. Я понимаю, что ситуация сложная у твоей семьи, но не забывай одну вещь — ты вместе со мной спасла внучку генерального прокурора страны и председатель дворянского собрания Москвы. Спасла, возможно, от верной гибели. Князь Воронцов не из тех, кто такое забывает. Я уверен, если его попросить, он сможет помочь твоей семье.
— Ты не знаешь, как всё устроено. Я тоже лишь в общих чертах представляю. Всё сложно. Если бы у нашего рода был какой-то конкретный враг, который строит нам козни, или какая-то одна проблема, возможно, князь Воронцов бы её решил. Но проблема в том, что всё гораздо сложнее. Наша семья имеет много активов и не может их защитить. Пока был жив дедушка, он решал все проблемы, но папа не может. Наши проблемы не оттого, что у нас есть враги, а потому что у нас есть то, что можно забрать. И никакой Воронцов от этого не убережёт. Будут точить, пилить, делать гадости, устраивать проблемы, пока мы не отступим.
— Ты в этом уверена?
— Абсолютно. Мы ведь не сможем просить Воронцова каждый раз решать проблему, например, с якобы случайным арестом грузов на таможне или возбуждением уголовного дела против директора одного из наших заводов по причине того, что он десять лет назад был шапочно знаком с одним из криминальных авторитетов. А таких проблем сотни. Это жестокий мир, Роман. Мир большого бизнеса и дворянских интриг. В этом мире все делятся на тех, у кого можно что-либо забирать и у кого нельзя. И сейчас ситуация такова, что у Васильевых можно. Не легко, потому что отец сопротивляется, но можно. А у Денисовых нельзя. И не просто нельзя, а чрезвычайно опасно. И когда я выйду замуж за Глеба Денисова, у Васильевых тоже станет нельзя ничего забирать.
— Дикость, какая-то, — только и смог я сказать.
— Ужасная дикость, — согласилась Аня. — Но так всё устроено, таковы правила, и мы ничего не можем изменить. Нам остаётся только приспособиться к этим правилам, если мы не хотим проиграть.
— Я понимаю, но давай всё же обсудим это в другой обстановке и не спеша. Тебе же не завтра замуж выходить.
— О помолвке будет объявлено в ближайшее время. Мы вчера встречались с Денисовыми. Нас с будущим мужем представили друг другу.
— Ты его раньше не видела?
— Видела, конечно, но давно, мы ещё совсем маленькими были. А вчера официально представили. Вроде он ничего: и внешне, и по общению. Надеюсь, что окажется хорошим человеком. И я ещё хотела тебя попросить… — Аня замялась, было видно, что она не может подобрать нужные слова.
— Тебе бы не хотелось, чтобы кто-либо, и особенно твой будущий муж, знал о наших прошлых отношениях, в первую очередь об интимных, — догадался я.
— Да, — потупив взор, произнесла Аня. — Прости.
«Знала бы ты, как я не хочу, чтобы мой друг знал, что я спал с его будущей женой», — подумал я.
— На этот счёт точно можешь не переживать, — успокоил я бывшую подругу. — Я всё прекрасно понимаю.
— Рома, я не стесняюсь своего чувства к тебе, — принялась оправдываться смущённая Аня. — Я люблю тебя, и дело не в том, что Глеб будет из-за этого ко мне плохо относиться. Это для меня не имеет значения. Я просто боюсь, что тогда отменят помолвку и свадьбу. А это единственный шанс спасти семью.
Я слушал Аню и просто не знал, как на это всё реагировать. Ситуация была дичайшая. Моя девушка, которая, по её словам, до сих пор меня любит, должна выйти замуж за моего друга. И мне надо скрывать от него тот факт, что она была моей девушкой. В этой ситуации неправильно было всё: и то, что моя девушка выходила за другого, и то, что этим другим был мой друг, и то, что я спал с невестой друга, и то, что я должен был отпустить любимую замуж. И ещё куча всего из этого вытекающего.
Но при этом я был совершенно невиноват в том, что всё случилось именно так — откуда я, будучи Робертом Граховски и заводя роман с Агатой Дудек, мог знать, что Агата на самом деле Аня Васильева и она невеста моего друга Глеба? А даже не знал тогда, что я сам не Роберт, а Роман.
В это всём не было моей вины, но и оставить это так я не мог. Надо было что-то делать. Но что? Наломать сгоряча дров и расстроить свадьбу Ани и Глеба было проще всего. Но что я мог дать Ане и Васильевым взамен? Готов ли я был сам жениться на Ане? Смог бы я помочь её семье избежать в будущем проблем? Любил ли я, в конце концов, эту девушку настолько, чтобы создавать с ней семью? Да и в принципе, готов ли я был к созданию семьи в восемнадцать лет?
Не было ответа на все эти вопросы. Да и на вопрос, любит ли меня Аня, однозначного ответа не было. Влюблённость и влечение к своему первому мужчине она вполне могла принять за любовь. Но это всё же разные вещи. Очень разные.
И нельзя было забывать ещё один очень важный момент — Сила наделила Аню Васильеву зелёной аурой, но воспитана она была в традициях орков. А самопожертвование ради семьи для них было абсолютной нормой. Это надо было учитывать. И не только влюблённость, но даже любовь не смогла бы сбить орка с пути, если он решил пожертвовать собой ради семьи и рода.
Я сразу вспомнил старую шутку-поговорку про различие между орками и эльфами: орк ради семьи не пожалеет жизни, эльф ради семьи не пожалеет никого. И моя подруга Аня сейчас своим примером доказывала, что эта поговорка родилась не на пустом месте. И скорее всего, если бы я сейчас решил спасти наши отношения и предложил Ане руку и сердце, московская аристократка приняла бы это за эгоизм с моей стороны и посчитала меня угрозой своей семье.
Пока я обо всём этом размышлял, Аня осторожно положила ладонь на мою руку и сказала:
— Спасибо, что выслушал и спасибо, что понимаешь меня. Мне теперь будет намного легче. И спасибо за дни и особенно ночи, которые мы вместе провели в Восточном. Я это никогда не забуду.
Аня улыбнулась мне знакомой улыбкой Агаты — очень радостно и искренне. А затем она быстро встала из-за стола и ушла. А я остался. Я смотрел на остывшую котлету и пытался составить хоть какой-то план действий. Но сделать это было непросто. А ведь буквально полчаса назад мне казалось, что всё более менее встало на рельсы.
Посидев какое-то время перед нетронутым обедом, я всё же встал и собрался на выход. В этот момент у меня запищал телефон. Звонил Глеб. Я вздохнул и принял звонок.
— Привет, Рома! — донёсся из динамика голос друга. — Ты вечером у себя будешь, в общежитии?
— Да, — ответил я.
— Тогда жди в гости где-то после семи. У меня такая новость есть, по телефону и не расскажешь! До встречи! — сообщил Глеб и сбросил звонок.
«Кажется, я знаю какая у тебя новость», — подумал я, убирая телефон в карман, и понёс свой нетронутый обед к окну приёма грязной посуды.
14
Глеб пришёл около семи вечера — взволнованный и с бутылкой вина. Заметив мой удивлённый взгляд, брошенный на бутылку, он сразу же заявил:
— Повод серьёзный, а, кроме как с тобой, выпить мне не с кем.
— Ну я максимум за компанию могу полбокала выпить, — сразу предупредил я. — А что будем праздновать?
Я догадывался, по какому поводу мой друг прикупил вино, но не ожидал, что он это будет отмечать. Мне казалось, Глеб не очень-то и рад предстоящей помолвке и свадьбе. И как оказалось, я не ошибся.
— Праздновать ничего не будем, — ответил Глеб. — А вот повод выпить серьёзный. Очень серьёзный.
— Какой же?
— Если не выпью — с ума сойду. У меня третий день просто сносит башку от новостей. Надо немного отвлечься и забыться, но, похоже, без выпивки не получится. Если ты не хочешь пить, не проблема. Я сам напьюсь. И если ты не против, здесь и спать останусь. У тебя в общежитии дед разрешает ночевать.
— Да, пожалуйста, оставайся, — сказал я. — Вторая кровать есть. И даже застелена. Но я думал, ты поговорить хотел.
— Обязательно! Сначала поговорить. Я тебе сейчас такое расскажу, брат — обалдеешь!
Глеб прошёл в комнату, поставил на стол вино и спросил:
— А есть что-нибудь перекусить? Не то чтобы я голодный, но в процессе есть захочется.
— Так давай закажем, — предложил я.
— Давай, — согласился друг. — Только чур я заказываю и оплачиваю!
Я не стал возражать, и Глеб заказал ужин — как минимум на четверых и с ним ещё одну бутылку вина. Он объяснил это тем, что лучше пусть останется, чем не хватит, но глядя на него, я понял, что ничего не останется.
Когда, Глеб сделал заказ и немного успокоился, я поставил на стол бокалы под вино и штопором из складного ножа открыл бутылку. Друг разлил вино по бокалам и сказал:
— Похоже, я скоро-таки женюсь.
Я так и не понял, что это было: тост или откровение, но чокаться Глеб не стал, а просто осушил бокал до дна. Я тоже сделал пару глотков. Вино оказалось слегка терпкое, но приятное.
— Помнишь, — сказал Глеб, едва поставив бокал на стол. — Буквально недавно мы с тобой разговаривали о том, что я должен был жениться на дочке Васильевых. Я тебе ещё сказал, что она пропала.
— Помню, — подтвердил я.
— Так вот Анна нашлась! — воскликнул Глеб. — Представляешь? На выходных я с ней встречался, и, похоже, теперь мне придётся жениться.
— Ты с ней встречался? — спросил я, стараясь сделать вид, что удивился.
— Ну не только с ней, с её родителями тоже. Васильевы приезжали к деду. Так сказать, нанесли официальный визит.
— А почему к деду, а не к твоим родителям?
— Потому что я у деда живу. Они же мне свою дочку представили. Кстати, она ничего такая. Хоть здесь повезло.
Глеб наполнил свой бокал и немного плеснул вина в мой. В этот раз он неожиданно решил сказать тост.
— За красивых девчонок! — произнёс наследник рода Денисовых и пояснил: — Если уж не по любви жениться, то хоть на красивой. Чтобы уж совсем обидно не было. А Васильева очень даже ничего, можешь мне поверить. Хотя словами тут не описать, это надо видеть.
«Я видел, — подумал я. — И не только видел».
Мне стало неловко. Разумом я понимал, что ни в чём не виноват перед другом, и чувства вины не испытывал, но определённая неловкость всё равно присутствовала — ситуация была не самая приятная. И если бы дело касалось лишь нас двоих, я всё рассказал бы Глебу сразу же, а там уж ему решать, как поступать в этой ситуации — понять меня или оскорбиться и требовать сатисфакции.
Но в деле была ещё и Аня, и на кону стояло благополучие семьи Васильевых. Как бы я ни относился к тому, что они собирались решать свои проблемы выдачей дочери замуж за нелюбимого человека, но это было их решение. И главное — это было решение Ани. И просто взять и всё им сорвать, я не мог. А вероятность была большая, что всё сорвётся в случае, если я расскажу Глебу о наших прошлых отношениях с его невестой. Реакцию друга на такое известие я предугадать не мог. Поэтому и рассказывать об этом не спешил. В конце концов, это можно было сделать в любой момент.
А вот рассказать Ане, что Глеб — мой друг, стоило. Я не сделал это во время нашего разговора в столовой, потому что не был готов к её расспросам — а она явно начала бы меня расспрашивать о будущем муже. Но в ближайшее время стоило ей об этом рассказать.
— А ты как чувствовал, расспрашивал про Васильевых, — продолжил тем временем рассказывать Глеб. — У тебя однозначно есть дар предвидения. А у нас с дедом нет. Мы очень удивились, когда они позвонили и сказали, что приедут.
Друг рассмеялся своей шутке, а я сказал в поддержание разговора:
— А где была Васильева? Ты же говорил, что она пропала.
— О, это вообще феерическая история! — ответил Глеб и снова рассмеялся, видимо, вино начало действовать. — Она, оказывается, тоже стала выбраковкой. Представляешь? И Васильевы решили её спрятать. Не понимаю, какой в этом толк, но в итоге они передумали. И сейчас, наоборот, даже рады. Правда, теперь и Васильевым, и моим родителям надо сразу настроиться, что внуков орков они уже точно не получат. Если бы я женился на орчанке, а Васильева вышла за орка, то хоть какой-то шанс был. Теперь нет. Но вроде особо это никого не смущает, поэтому придётся мне, брат, жениться.
— А когда?
— А вот тут вопрос сложный. Сейчас решают. Я-то могу хоть сразу по окончании академии, а вот Васильева ещё только на подготовительном курсе. Сегодня должна была первый день выйти на учёбу. Но замужним учиться в академии нельзя, поэтому, скорее всего, подготовительным курсом её учёба в Кутузовке и ограничится. Не думаю, что кто-то будет ждать, пока она закончит академию.
— Ну тогда тебя можно поздравить, — сказал я. — Когда будет помолвка?
— А вот здесь не всё так просто, — ответил Глеб и как-то заметно взгрустнул.
— Что такое?
— Есть нюанс.
Друг налил вина, в этот раз только себе, так как мой бокал стоял почти полный, выпил и сказал:
— Ты же понимаешь, что наш брак не просто дань старому обещанию семей. Это выгодная сделка. Васильевым нужна поддержка, а нам нужны деньги. Не критически, конечно, но нужны. Поэтому, когда исчезла Васильева, дед начал подыскивать другие варианты. И раз уж я теперь формально человек, искать стали в столице. И вот совсем недавно нашли. Очень неплохой вариант — дочь графа Корецкого. Да ты её должен знать, оно же на твоём курсе учится.
— И даже в моей группе.
— Так вот Корецкие вполне подходили. Там правда была проблема — их дочку обещали выдать за племянника губернатора, но этот вопрос совсем недавно как-то решили.
«И я могу сказать, кто и как его решил», — подумал я, но говорить всё же не стал.
— В общем, — продолжил Глеб. — Троекуровых Корецкие послали куда подальше, и я уже был уверен, что мне предстоит жениться на Дарье. И уже начали даже договариваться о свадьбе, как объявилась Васильева. Это такой сюрприз, что я до сих пор не могу полностью осознать и принять эту информацию.
— То есть, ради тебя Корецкие послали племянника губернатора? — переспросил я, перебив друга.
— Ты смеёшься? — Глеб искренне удивился. — Ты серьёзно сравнил Денисовых и Троекуровых?
— Я просто спросил. Не хотел тебя обидеть никоим образом. А Корецкая, я так понимаю, тоже была согласна на замену жениха?
— А у неё, брат, тоже вариантов немного. Не больше, чем у меня. Их семья занимается строительством. Им нужны подряды. Троекуровы могли обеспечить им заказы в Новгороде, а мой дед и в столице, и в Москве, и вообще по всей России. Выбор очевиден, и он не в пользу Троекуровых.
— Как-то это неправильно, — сказал я. — Ваши родители распоряжаются вами как товаром.
— Есть такое, брат мой, — грустно произнёс Глеб. — Но это наша плата за право быть частью рода и в итоге получить свою долю его наследия.
— В такие моменты я радуюсь, что меня выперли из семьи, и никто теперь не сможет мне говорить, на ком жениться. И я смогу выбрать себе когда-нибудь жену по любви.
— Во-первых, не дави на больное! А во-вторых, не зарекайся! Не известно, как жизнь у тебя сложится. Может, ещё придётся на какой-нибудь старушке жениться ради титула, — Глеб рассмеялся своей шутке и добавил. — Мне-то хоть повезло: и Васильева, и Корецкая — молодые и красивые. Я бы на обеих разом женился, если бы можно было.
Глеб снова рассмеялся, и я понял, что он уже смирился с тем, что ему придётся жениться по расчёту на нелюбимой девушке. Либо в этот вечер ему помогало смириться с этим вино.
— Но твоя семья сделала выбор в пользу Васильевой? — спросил я.
— Ну да. Всё же они орки. Да и там очень старая история. Если интересно, расскажу.
— Интересно.
— Наши роды всегда были в хороших отношениях. Мой дед очень дружил с дедом Васильевой. Они учились в одной гимназии и ещё молодыми поклялись породниться, поженив в будущем своих детей. И когда у моего деда родилась дочь, сестра моего отца, а у Васильева сын, отец Анны, деды сразу объявили, что это будущие муж и жена. Но не срослось. Сначала моя тётка отказалась выходить замуж за Васильева — влюбилась по уши в кого-то и думала, что сможет выйти по любви, а потом Васильевы, оскорбившись за это, объявили помолвку отца Анны с её матерью. Там, кстати, отдельный скандал был, мать Васильевой при этом разорвала с кем-то помолвку, я даже не знаю, с кем. В общем, было весело.
— Просто обхохочешься, — согласился я.
— Потом ещё долго искали виноватых. Васильевы обвиняли нас, что тётка первая отказалась. Дед говорил, что это было следствие глупого увлечения, и надо было понять и дать ему время вправить мозги дочери. Васильевы на это заявляли, что не намерены брать в семью невестку, которая влюблена в кого-то там на стороне и, возможно, уже была с этим кем-то в близких отношениях. В общем, переругались. Но потом потихоньку, старые обиды забылись, и семьи решили попробовать породниться через внуков. Вот такая ситуация. Сам понимаешь, Васильевы в приоритете. Да и Анна мне приглянулась больше, если уж честно. Красивая, фигуристая, и такая вся яркая — рыженькая. Надеюсь, огонь-жена будет. Ты же понимаешь, о чём я?
Я не стал отвечать на провокационный вопрос, и отметил, с каким осуждением Глеб говорил о том, что у его тётки могли быть близкие отношения с её возлюбленным. Однозначно, рассказав другу о наших с Аней-Агатой отношениях в Восточном, можно было сразу же забывать о свадьбе Ани и Глеба. И пока я об этом размышлял, друг меня окончательно добил.
— В общем, готовься быть свидетелем на моей свадьбе! — сказал Глеб. — Дату я тебе скоро назову, и не смей на этот день строить какие-либо другие планы!
— Понял, — ответил я и почувствовал, что мне не помешает ещё хотя бы один бокальчик вина.
Я предложил Глебу выпить, он поддержал эту идею, а пока мы наливали и выпивали, привезли ужин. Мы тут же приступили к нему, пока он не остыл, и, к моей радости, разговор больше не вернулся к обсуждению темы свадьбы моего друга и моей бывшей девушки.
Когда мы съели всё, что в нас влезло из того огромного количества еды, что нам привезли, я задал другу вопрос, который меня давно интересовал:
— Глеб, скажи, а насколько влиятелен граф Воронцов?
— Достаточно.
— Он действительно самый влиятельный орк в России?
— В Москве, — поправил меня друг и улыбнулся.
— Я не совсем тебя понимаю, — признался я.
— А чего тут понимать? В Москве и области живёт примерно треть орков России, ну сорок процентов максимум. Остальные живут по всей стране. Это эльфы кучно в Петербурге и вокруг него расселились.
— Погоди! — удивился я. — Орков что, так много? Москва ведь больше Петербурга, а ты говоришь, что там всего треть орков живёт.
— Так половина населения Москвы, а то и больше половины — люди. И даже эльфов там достаточно. Это тебе не Петербург — у нас всё намного проще и дружелюбнее для других рас. Ты должен был это заметить.
— Получается, граф Воронцов не самый влиятельный орк России, а лишь самый влиятельный орк Москвы? — спросил я.
— Москвы и области, — поправил меня Глеб. — И там его влияние и власть действительно велики. Не безграничны, конечно, но велики.
— Но он ведь ещё и генеральный прокурор!
— Потому и велики.
— А кто тогда самый влиятельный орк во всей России, если не Воронцов?
Глеб звонко и заливисто рассмеялся. Да так громко, что я понял: дело не в вине — его рассмешили именно мои слова.
— Чего ты ржёшь? Я что-то смешное сказал? — спросил я. — Или мой вопрос непонятен?
— Нет, всё нормально, — ответил Глеб, продолжая улыбаться. — И вопрос понятен.
— Тогда ответь на него. Чего смеёшься?
— Мой дед.
— Что твой дед? — не сразу понял я.
— Ну ты спрашивал, кто самый влиятельный орк в России. Я тебе отвечаю: мой дед.
Это было неожиданно. Мой друг улыбался во весь рот, но не было похоже, что он шутит.
— Мой дед — глава фракции орков в Дворянской Думе, — пояснил Глеб. — Это посерьёзнее, чем руководить дворянским собранием Москвы, уж поверь мне. И я молчу про то, что генерального прокурора утверждает Дворянская Дума, а кандидатуру вносит фракция орков. Как и кандидатуру премьер-министра. Правда, премьера совместно с кесарем.
— А эльфы в этом вообще не участвуют, что ли? — удивился я.
— Сейчас нет, они же бойкотируют заседания обеих дум. А раньше эльфийская фракция выдвигала эльфов на должности председателей Дворянской Думы и Конституционного суда. У нас же все должности поделены между расами.
— Я даже и не догадывался, что твой дед настолько влиятелен, — признался я.
— Но Воронцов ему не сильно уступает, особенно в Москве. — сказал Глеб и принялся снова наполнять бокалы.
Мы ещё какое-то время поболтали о разной ерунде, и мой друг, который уже допил всё вино, заявил, что хочет спать. Глеб поблагодарил меня за то, что я его выслушал и предоставил возможность немного расслабиться, после чего он отправился на кровать. По причине большого количества выпитого, спать моему другу захотелось прямо в одежде. Я не стал лишать его этой маленькой радости и не заставил раздеваться.
Так как сам я выпил в общей сложности не больше двух бокалов не очень крепкого вина, то и не опьянел. Под бодрый храп Глеба я сначала сложил в холодильник остатки еды, немного прибрался и лишь потом отправился спать.
* * *
Граф Милютин, возглавивший рабочую группу по подготовке спецоперации по возвращению из Польши похищенных подростков, прибыл к кесарю Романову с очередным отчётом. Было уже поздно, Александр Петрович весь день принимал послов и очень устал, но разговор с генералом КФБ переносить не пожелал.
— Приветствую, Иван Иванович! Какие новости? Как наш молодой герой поживает? — первым делом спросил кесарь, едва Милютин зашёл в кабинет.
— Добрый вечер, — Александр Петрович! — ответил генерал. — Герой сдаёт пропущенные сессии. Старается.
— Не жалко Вам парня? — усмехнулся Романов. — Может, хватит уже его мучить?
— Так ведь не я утверждаю правила в Кутузовской академии, — ответил Милютин.
— Ну Вы бы попробовали как-нибудь выйти на ректора академии, попросить за нашего парня, — пошутил кесарь.
— Пробовал, но ректор там очень уж принципиальный, никаких поблажек не делает, — ответил Милютин улыбнувшись.
— Может, пора уже его в академию КФБ перевести? Там, если не ошибаюсь, поблажки предусмотрены для тех, кто совмещает учёбу с важными государственными заданиями.
— Предусмотрены.
— А что по главному вопросу?
— Думаю, Роман почти готов.
— Тогда не стоит больше тянуть — ситуация у нас не самая приятная. Приведите-ка его ко мне послезавтра утром.
— Будет сделано, Александр Петрович. Послезавтра в десять утра Роман будет в этом кабинете. — ответил Милютин и, немного подумав, всё же решился задать вопрос: — Всё настолько плохо?
— Приходил посол каганата, — ответил кесарь. — Передал информацию от хана Абылая. Хан сейчас в очень сложном положении. Британия предлагает им военный союз против Китая.
— Даже так? — не удержавшись, произнёс Милютин.
— Я тоже удивился, — продолжил Романов. — Мы все понимаем, что любой союз с Британией — это ожидание ножа в спину, но лучше уж его ожидать несколько лет, чем гарантированно получить уже сегодня. На фоне попыток Китая вернуть себе Восточный Туркестан предложение Англии выглядит как шантаж. Или каганат будет с британцами, или английская королева поддержит Китай в войне с каганатом. А война между каганатом и Китаем рано или поздно начнётся. И победителем в ней будет Англия. Потому что одна сторона конфликта будет разбита, а вторая попадёт в зависимость от британской короны.
— Вы полагаете, Китай огласится на союз с Британией после Гонконга?
— Китай непредсказуем. И на фоне всего этого хан Абылай интересуется, может ли он рассчитывать на поддержку России в его возможном противостоянии с Британией и Китаем, — Романов выдержал довольно большую паузу и добавил: — А мы поддержки гарантировать не можем. Это я честно сказал послу. Хан — мой друг, он поймёт. Но меня это всё не радует. Британия окружает нас со всех сторон, кроме запада. А на западе немцы, против которых мы должны провести спецоперацию.
— Формально, против поляков, — поправил кесаря Милютин. — Но Вы правы, в случае проведения спецоперации у нас есть риск получить войну на три фронта: с запада немцы, с севера наши эльфы и англичане со всех сторон по чуть-чуть.
— И я не знаю, справимся ли мы с этим, — ответил Романов, но тут же добавил: — То, что справимся, я понимаю, но вот какой ценой?
— Но мы же не можем оставить наших детей в Польше, — сказал Милютин.
— Не можем, — согласился Романов. — И уступать позиции британцам мы больше не можем. Уход России с Балкан почти все восприняли, как однозначный провал России и начало её заката.
— И что будем делать, Александр Петрович?
— Думать, Иван Иванович, — ответил кесарь. — Для начала очень много думать. Ошибиться нам сейчас нельзя.


15
Глеб проснулся первым около половины седьмого и разбудил меня. Пришлось вставать за полчаса до будильника. На друга было невозможно смотреть без жалости: он выглядел очень помятым и несчастным.
— Тебе нехорошо? — поинтересовался я.
— Нехорошо не то слово, — ответил Глеб, добрался до холодильника, вытащил оттуда недопитую бутылку с лимонадом и чуть ли не залпом осушил её.
— Тебе бы к лекарю.
— Зачем? Я сам себя сейчас в норму приведу. Вот только умоюсь.
Друг направился в ванную, где некоторое время плескался, а потом затих. Я за это время из остатков вчерашнего ужина приготовил завтрак на двоих и сварил кофе. Хотя у меня были сомнения насчёт того, сможет ли Глеб завтракать — очень уж он плохо выглядел.
Но как оказалось, сомневался я зря. После примерно пятнадцати минут пребывания в ванной, друг вернулся в совершенно другом состоянии — он был бодр, свеж и просто излучал энергию и здоровье. И лишь помятая одежда напоминала, что накануне он напился почти до потери сознания.
— Сильно! — не удержался я от замечания.
— Так у меня же лекарский талант, — ответил Глеб. — Ты забыл, что ли? Хоть я его особо и не развиваю, но в порядок себя привести могут.
— А чего ты вчера перед сном так не сделал? — удивился я.
— С ума сошёл? — не меньше моего удивился друг. — А какой смысл тогда напиваться?
— Ты хочешь сказать, что смысл в том, чтобы тебе было плохо, и ты в одежде завалился спать?
— Смысл в том, чтобы хоть на один вечер и на одну ночь забыть про всё вот это, — ответил Глеб. — Поверь, это того стоит! А если не веришь, можешь сам проверить.
Мне оставалось поверить другу на слово, потому что проверять не хотелось. Впрочем, Глеб был старше меня на два года и имел более богатый жизненный опыт — поэтому вполне можно было и поверить, что это здорово. Хотя, вспоминая его вид после того, как он проснулся, верилось с трудом.
Мы не спеша позавтракали, поболтали о всякой ерунде и покинули общежитие. Я отправился на занятия, а Глеб сказал, что пропустит первую пару, и поехал домой переодеваться. И судя по его настрою, я понял, что возвращаться в этот день в академию он не собирается.
На всех парах я только и думал, что про Аню и Глеба — ничего из сказанного преподавателями просто не шло в голову. В свете того, что Глеб собрался назначить меня свидетелем на их свадьбе, нужно было как можно скорее предупредить Аню, что мы с ним — друзья. Было бы очень некрасиво, если бы она и её родители узнали об этом от Денисовых. Хотя сама идея быть свидетелем на свадьбе своей бывшей девушки и друга казалась мне дикой. Но отказаться я не мог. Разве что можно было вообще не прийти на свадьбу по очень уважительной причине.
Я думал о том, как теперь это всё рассказать Ане, и злился на себя, что не взял у неё номер телефона. Можно было пойти к ней в подготовительную группу, но это выглядело бы слишком подозрительно и точно выдало бы, что мы знакомы. Поэтому оставалось лишь подкараулить её в столовой и договориться о встрече, на которой всё рассказать. Но и там надо было соблюдать осторожность — тот же Глеб вполне мог вернуться к обеду в академию.
В столовую я пришёл одним из первых, взял свой обед, расположился напротив входа и начал не спеша есть, наблюдая за теми, кто входит в помещение. Растягивать обед пришлось почти час, пока наконец-то не пришла Аня. Она взяла поднос и направилась набирать еду. Я быстро направился к ней.
— Привет, — негромко сказал я, подойдя к бывшей подруге.
— Привет, — ответила Аня. — Но мы же договорились, что между нами всё кончено.
— А ты быстрая, — не удержался я от колкого замечания.
— Зачем ты так? Мне очень трудно смотреть на тебя как на чужого, а разговаривать, как с чужим, вообще больно.
— Извини, но поговорить нам ещё разок придётся.
— Рома, не заставляй меня жалеть, что всё тебе рассказала. Я тебя люблю, но приняла решение спасти семью. Мы не можем быть вместе.
— Ты всё рассказала, да я не всё.
— Я тебя не понимаю.
— Аня, не тупи! Потому и прошу о встрече, чтобы не спеша всё рассказать в нормальной обстановке.
— Что рассказать?
— Встретимся — узнаешь, — ответил я, положил на поднос Ани бумажку с номером моего телефона и добавил: — Здесь мой номер, позвони, договоримся о встрече.
— Мы не можем встречаться, это опасно. Если мой жених узнает, что между нами что-то было, то свадьба сорвётся.
— Твой жених — мой лучший друг, и он хочет, чтобы я был свидетелем на вашей свадьбе, — сказал я, поняв, что иначе мне не уговорить Аню на встречу и разговор.
Звон разбитой посуды раздался на всю столовую — Аня как держала поднос, так и выпустила его из рук.
— Что ж Вы, девушка, так неаккуратно, — сказал я довольно громко и наклонился, чтобы собрать осколки посуды на поднос и найти среди них свою записку.
Аня присела рядом и испуганно прошептала:
— Этого не может быть. И что теперь делать?
— Ничего страшного, всё решаемо. Я ничего Глебу не рассказал, всё понимаю. Насчёт меня, вообще, можешь не переживать. Просто надо встретиться и нормально обсудить этот момент.
Я поднял записку, сунул её в руку Ане и добавил:
— Не потеряй мой телефон. Как будешь готова поговорить, позвони, решим, когда и где встретиться. И не переживай! Мы с тобой через такое прошли, что нынешние проблемы — мелочи.
Бывшая подруга кивнула, соглашаясь со мной, и мы молча собрали осколки, после чего я отнёс поднос с разбитой посудой к мусорной корзине, а Аня пошла за новым.
Больше в этот день ничего особенного не случилось, лишь ближе к вечеру позвонил Милютин и сообщил, что утром мы едем к кесарю. Причину поездки Иван Иванович не назвал, предоставив мне возможность до самого утра мучиться догадками.
Утром меня забрали в девять и, к моему удивлению, Милютин уже сидел в машине. Мы сразу же поехали в резиденцию кесаря. Половину дороги мы молчали, а затем я не удержался и сказал:
— Иван Иванович, разрешите спросить у Вас совета?
— Конечно, — ответил Милютин. — Ты же знаешь, я всегда всем, чем могу, помогу.
— Благодарю Вас за такую поддержку. Вы ведь помните мою подругу, с которой я сбежал из Польши, которая оказалась в итоге дочкой Васильевых?
— Ну если бы я такие делали забывал за три недели, то меня точно пора было бы списывать, — улыбнувшись ответил Иван Иванович. — Никак не можешь её забыть?
— Нет, с этим всё нормально, мы сразу решили, что у наших отношений нет будущего и нам лучше не пытаться их восстанавливать.
— Очень грамотное решение. Полагаю, что болезненное, но грамотное.
— Если честно, с Милой расстаться было больнее, — сказал я. — Но дело не в этом. Тут неожиданно выяснилось, что Аню выдают замуж за моего друга Глеба.
— Денисова?
— Да. И я вот думаю…
— Не рассказывай ему ничего! — перебил меня Милютин, даже не дав мне сформулировать вопрос.
— Мы и не собирались. Там в другом проблема — Глеб хочет меня сделать свидетелем на свадьбе.
— Тебе нельзя на неё идти, — отрезал Иван Иванович. — Вас вычислят. Как бы вы ни старались, там будет много одарённых эмпатов с высоким уровнем, они почувствуют ваши отношения.
— Да их у нас особо уже и нет, хотя Аня говорит, что любит меня. Но, мне кажется, это всего лишь несерьёзная влюблённость.
— Достаточно одного взгляда и вспыхнувшего при этом воспоминания, чтобы подать сигнал, который опытный эмпат сразу прочитает и расшифрует. А за невестой на свадьбе будет наблюдать не один эмпат. По уму ей бы надо почистить память, чтобы она вообще думала, что видит тебя впервые.
— А разве так можно? — удивился я.
— Можно, но очень сложно. Обычно такое практикуется, когда надо, чтобы забыли кого-то, с кем виделись один-два раза или часто, но не вступали в серьёзные отношения. Там просто идёт глубокое внушение, что человек незнакомый. Но у вас случай запущенный — серьёзные отношения, как я понимаю, интимные, да ещё и в течение долгого времени.
Милютин замолчал, призадумался, затем нахмурился и сказал:
— Это я недоглядел, надо было ей сразу память о Польше стереть от греха подальше.
— О Польше?
— Говорю же, тут иначе никак — слишком сильно ты засел у неё в памяти. Проще разом весь период снеси, если это так важно. А это важно — нам с тобой не надо, чтобы Денисовы на тебя зуб имели. Здесь нужно или отменять эту свадьбу, или серьёзно твоей подружке память чистить.
— А мне?
— А тебе нельзя. Как мы тебе все воспоминания о Польше сотрём? Слишком догорая цена тогда будет у этой свадьбы. Тебе просто не надо на неё идти. Как бы ты ни старался, один мимолётный взгляд может всё выдать. А просто так не пойти ты не можешь, но здесь не переживай, я придумаю тебе уважительную причину.
Милютин опять призадумался. Я молчал и боялся что-либо говорить — меня очень напрягли слова о том, что Денисовы могут на меня обозлиться. Одно дело — обида Глеба, другое — его рода.
— Придётся мне поговорить с Васильевым, — сказал через некоторое время Иван Иванович. — И объявить ему, что им надо или отменять свадьбу, или уговаривать дочь на стирание воспоминаний. Потому что если на тебя Денисовы за это просто обиду затаят, то Васильевых могут и наказать.
— За что? Можно подумать, сейчас никто до свадьбы ни-ни.
— Вообще-то, из аристократических семей почти никто, — ответил Милютин. — Это ты у нас такой ранний да шустрый. Но накажут их не за это, а за обман.
— Но если Ане сотрут всю память о Польше, то что делать с её воспоминаниями о наших встречах уже в Кутузовке?
— Вы уже и в Кутузовке встречались? Ты же сказал, что вы расстались?
— Мы лишь два раза поговорили в столовой. Я же не знал, что всё так обернётся.
— Два разговора в столовой — не критично. После очистки воспоминаний о Польше с этими двумя разговорами разберёмся. Но тут надо с менталистами советоваться. Ох, и задал ты мне задачку.
— Но разве я виноват? Откуда мне было знать о договорённости Васильевых и Денисовых о свадьбе детей? Я вообще думал, что я поляк Роберт Гроховски, а Аня — полячка Агата Дудек, когда у нас отношения завязались.
— Женить тебя, что ли? — усмехнулся Милютин. — Чтобы ты больше из-за девок в разные ситуации не попадал.
Я хотел было возразить, но Иван Иванович добавил:
— Вон у Зотовых невеста на выданье.
Милютин перебил меня на полуслове, а я аж поперхнулся, услышав про Арину.
— У Зотовой ведь есть жених, — ответил я, прокашлявшись.
— Да? Не знал, — удивился Иван Иванович. — Ну тогда ещё кого-нибудь поищем.
— А можно никого не искать? Что-то мне не хочется жениться.
— Да шучу я, — улыбнулся Милютин. — Рано тебе жениться. Но с девчонками надо бы поаккуратнее.
— Да куда уж аккуратнее? — возмутился я, но потом вспомнил ночь с Ариной и понял, что лучше не возмущаться, а вместо этого спросил: — А можно ещё вопрос?
— Ну давай, — ответил Милютин.
— Скажите, а кто влиятельнее: Воронцовы или Денисовы?
— Влиятельнее? — переспросил Иван Иванович. — Влиятельнее, пожалуй, всё же Воронцовы. Но сильнее Денисовы. А дорогу переходить я бы не советовал ни тем ни другим.
— Да я и не собирался. Куда уж мне.
— Вот поэтому на свадьбу тебе лучше не идти. Если она, конечно, вообще состоится.
Окончание фразы не сказать чтобы меня очень порадовало. С одной стороны, радоваться стоило — не хотелось, как выразился Милютин, переходить дорогу Денисовым, но с другой — если это была единственная возможность у Васильевых решить проблемы, то становилось жалко Аню и её семью.
Дальше мы ехали молча до самой резиденции кесаря.
Александр Петрович принял нас ровно в десять, и я сразу же отметил, что он пребывает в хорошем настроении. Кесарь даже встал из-за стола и поприветствовал нас рукопожатием, а я уже знал со слов Милютина, что у Романова это являлось выражением высшей степени расположения.
— Как обстоят дела с учёбой, Роман? — спросил у меня Александр Петрович, когда мы все расселись вокруг стола.
— Спасибо, — ответил я. — Нагоняю свою группу и думаю о Вашем предложении.
— Молодец, — улыбнулся кесарь. — Но ты понимаешь, что я пригласил тебя не об учёбе говорить?
— Понимаю.
 Дважды молодец. А поговорим мы сначала об операции по освобождению наших подростков, а потом у меня будет к тебе просьба.
— Я внимательно слушаю Вас, Александр Петрович, — сказал я. — И если я хоть чем-то могу помочь в подготовке к операции, то я сделаю всё, что от меня зависит. Для меня это не просто похищенные подростки. Это мои друзья, с которыми я вместе жил и учился. Я очень хочу, чтобы их спасли. Если мне разрешат, я хотел бы участвовать и в самой операции, так как хорошо знаю центр «Ост» и могу быть полезным на месте.
— Почему бы и нет? Тебе уже восемнадцать. Теперь ты можешь вполне официально принимать участие в любой спецоперации, подписав контракт. Но об этом позже поговорим. До операции ещё надо дело довести, а это не так просто.
— Не хватает информации? — не удержался я от вопроса, но тут же понял, что это выглядит не очень-то прилично — перебивать кесаря.
— Информации хватает, — ответил Александр Петрович. — Тот поляк, которого ты с собой привёз — просто кладезь ценной информации. Нам не до конца понятна цель этого проекта, но вся техническая информация по центрам у нас есть: от расположения до личного состава. Так что хватает информации. А вот сил, к сожалению, не хватает.
Кесарь тяжело вздохнул и замолчал.
— Сейчас очень тяжёлая политическая обстановка, — вступил в разговор Милютин. — Нам приходится в прямом смысле сражаться на несколько фронтов. Ты, наверное, не знаешь, но мы покидаем Балканы. Пришлось — англичане добились аннулирования нашего статуса миротворцев из-за событий в Петербурге. Страна, на территории которой есть непогашенный военный конфликт, не имеет права отправлять куда-либо миротворцев. Мы начали выводить контингент, но даже не успели его вывести наполовину, как турки захватили часть западного Константинополя. Греки его несколько раз пытались отбить, но безуспешно. Теперь там в любой момент может начаться большая война, и нам придётся либо принимать в ней участие, либо навсегда отказаться от влияния на Балканах. А это означает вывод наших военных баз из Греции и Болгарии и, возможно, даже из Сербии.
Милютин замолчал, и на некоторое время в кабинете повисла тишина. Затем опять начал говорить кесарь:
— Если сейчас мы начнём операцию по спасению наших подростков, то есть большая вероятность, что она превратится в полноценную войну со Священной Римской империей. А ресурсов на эту войну у нас нет. Потому что у нас Балканы и Петербург.
— Я не знал, что противостояние с Петербургом отнимает столько ресурсов, — снова не удержавшись, сказал я.
— С Петербургом сейчас более-менее всё спокойно, — пояснил кесарь. — Но это сейчас. Если мы влезем в конфликт с немцами, у наших эльфов будет большой соблазн воспользоваться ситуацией и возобновить боевые действия. А если они на это сами не решатся, то им англичане помогут принять такое решение. Тут можно не сомневаться.
— Так что же получается, мы не сможем спасти ребят? — спросил я, растерявшись от полученной информации. — Но там четыре центра примерно по сто человек в каждом. Разве мы можем их там оставить?
— Не можем, — согласился Александр Петрович. — Но и спецоперацию мы сейчас тоже проводить не можем. Если по нам одновременно ударять немцы с запада, англичане с турками с юга и англичане и наши эльфы с севера, то мы не то что подростков не спасём, мы Россию можем потерять.
Я не знал, как реагировать на эти слова. До этого момента я даже не сомневался, что ребята будут в скором времени спасены, а вот теперь узнал, что велика вероятность, что ничего не получится.
— Тебя, наверное, интересует, зачем мы тебе это всё рассказываем? — спросил тем временем кесарь.
— Если честно, то да, — ответил я.
— Ты можешь нам сильно помочь.
— Вы только скажите чем. Я сделаю всё, что в моих силах, я очень хочу, чтобы ребят спасли.
— Как я уже ранее сказал, мы не вытянем войну на три фронта. На два ещё можем, а на три нет. Но самое интересное, что войны вообще может не быть. Всё зависит от твоего отца.
— От моего отца?
— Да, Роман. Всё зависит только от твоего отца. С юга на нас нападут лишь в одном случае — если мы будем воевать с Петербургом и Священной Римской империей. Англичане слишком расчётливые, а турки слишком слабые, чтобы принимать на себя основной удар. Они ударят последними и лишь тогда, когда основные силы мы задействуем на севере и западе. И они не полезут, если не будет конфликта с Петербургом. И я тебе больше скажу, немцы тоже не станут ввязываться в полноценную войну, если Петербург сохранит перемирие на время спецоперации. Священная Римская империя, конечно, отреагирует, но всё это ограничится локальными стычками. Всё будет происходить на территории Польши, поэтому немцы смогут сохранить лицо в случае успешно проведённой нами операции.
Я слушал кесаря и пытался понять, к чему он клонит, а Александр Петрович тем временем продолжал объяснять:
— Но если Петербург возобновит боевые действия во время спецоперации и ударит большими силами, например, по столице, то немцы просто обязаны будет воспользоваться ситуацией. И они ей воспользуются. Ну а как начнётся война с немцами, то и англичане как шакалы набегут с юга вместе с турками и с севера через Петербург в союзе с эльфами. Вот такие, молодой человек, у нас расклады перед спецоперацией.
— Вы хотите, чтобы я уговорил отца не нарушать перемирие? — осторожно предположил я.
Кесарь улыбнулся и сказал:
— Это было бы слишком просто, но тебе такое не под силу. Я сам хочу его уговорить. Только вот есть проблема — он отказывается со мной разговаривать. Как я уже сказал тебе во время нашей прошлой встречи, твой отец решил, что это я убил твоего деда, и что-либо с этим поделать я не могу. Я через разных людей, эльфов и даже орков передавал твоему отцу послания с предложением встретиться или хотя бы созвониться и поговорить. Но он на них даже не отвечает. Он поклялся уничтожить меня и одержим этой идеей. Но мы должны поговорить. Я попробую объяснить ему, что не убивал его отца, и я надеюсь, что у меня получится. Без этого нам будет сложно начать спецоперацию. Я не говорю, что мы её не начнём, мы должны спасти наших детей, но будет очень тяжело, и риск будет просто невероятный.
Александр Петрович замолчал, и на некоторое время в кабинете повисла тягостная тишина.
— А вы пробовали передать информацию через дядю Володю? — спросил я и тут же исправился и уточнил: — Через брата моей мамы, князя Волошина.
— Пробовали, — ответил кесарь. — Первым делом через него пробовали. И даже смогли передать предложение о встрече, но получили отказ. Это был, кстати, единственный отказ. На все остальные наши попытки наладить связь, вообще никакой реакции не последовало.
— Разрешите спросить! — сказал я, и не дождавшись разрешения, задал вопрос: — Если отказ был получен через Волошина, то почему Вы думаете, что через меня отказа не будет?
— Потому что мы не уверены, что Волошин вообще что-то передавал твоему отцу.
— Но почему Вы так думаете про него? — искренне удивился я. — Дядя очень хочет, чтобы конфликт поскорее закончился миром. Я недавно встречался с ним, он очень переживает из-за этого всего.
Услышав мои слова, кесарь усмехнулся, а Милютин сказал:
— Твой дядя в этом конфликте заинтересован больше всех в стране.
— Но почему? — удивился я ещё сильнее.
— Потому что он уже почти год получает сверхприбыли.
— Какие сверхприбыли? — я окончательно перестал понимать, о чём идёт речь.
— Очень большие, — ответил Иван Иванович. — Через торговое представительство Санкт-Петербурга сейчас идёт почти весь товарооборот между Петербургом, областью и остальной Россией. А представительство — это, по сути, частная контора твоего дяди. Он получает с этого дела сейчас просто фантастическую прибыль и явно не намерен терять такую хорошую кормушку.
— Но он мне сказал, что делает это не ради денег, что, наоборот, много теряет на этом.
— Он молодец, да, — улыбнулся Милютин. — Знает, что надо говорить. Нам он тоже говорит, что все силы прикладывает, чтобы назначить встречу между твоим отцом и Александром Петровичем.
«Да уж, дядя Володя, оказывается, тот ещё жук, — подумал я. — А ведь как красиво рассказывал о своих финансовых потерях и уверял меня, что хочет скорейшего прекращения конфликта».
— Поэтому, учитывая всё вышесказанное, не говори Волошину о нашей просьбе, — сказал Милютин. — Это в первую очередь для твоей же безопасности.
— Я понял, — ответил я. — Конечно же, я ничего ему не расскажу. Но, полагаю, без его помощи я с отцом не встречусь. Надо будет придумать причину, по которой мне необходимо увидеть отца, и попросить дядю помочь со встречей.
— Твой дядя знает, что ты тесно общаешься с Иваном Ивановичем, — сказал кесарь. — Он знает, как нам важно встретиться с твоим отцом. И на этом фоне ты неожиданно заявишь ему, что тебе тоже надо с ним встретиться? Волошин, конечно же, возьмётся доставить тебя к отцу, но боюсь, после этого тебя уже никто не увидит.
— Но он мой дядя, — попытался я возразить, но тут же вспомнил, как мои родители выгнали меня из дома, и понял, насколько смешно звучат мои слова о родстве.
— Сверхприбыли, Роман, это всегда сверхприбыли, — заметил Александр Петрович. — Но, если хочешь, можешь, конечно, рискнуть.
— Уже расхотелось рисковать, — ответил я. — Попробую найти другие варианты.
— Попробуй, а Иван Иванович окажет тебе любую поддержку.
Кесарь замолчал, встал из-за стола и подошёл ко мне, я тут же вскочил с места. Александр Петрович взял меня за плечо и сказал:
— В общем, не то чтобы надежда только на тебя, но близко к этому.
— Я сделаю всё, что в моих силах, — ответил я.
— Мы это знаем и ценим, — сказал кесарь, и сразу же после его слов я почувствовал, как моё плечо словно обожгло огнём, а сам я будто куда-то начал проваливаться.
Чувство было очень странным, словно я теряю сознание. Мне казалось, что я сейчас упаду и провалюсь сквозь пол. Но я не падал, поддерживаемый кесарем. Это длилось какие-то доли секунды, а потом меня резко отпустило, и я опять стоял как ни в чём не бывало. Романов убрал руку с моего плеча, на котором не было уже и следа былых ощущений, и заявил:
— Тебе надо поработать над ментальной защитой.
После этого кесарь вернулся в своё кресло и сменил тему.
— Кстати, — сказал он. — В начале нашего разговора мы затронули тему твоего будущего, а потом как-то сразу ушли в сторону. Ты ещё не определился?
— Вы про смену места учёбы? — осторожно поинтересовался я.
— И про это в том числе.
— Скажите честно, а у меня есть выбор? — задал я прямой и не очень корректный вопрос.
— Выбор есть всегда, — ответил кесарь и улыбнулся. — Но не всегда он столь очевиден, как в твоём случае.
— То есть, выбора нет?
— Смотря что подразумевать под этим определением. Я тоже хочу задать тебе один вопрос. Скажи, что тебе больше по нраву: выживать, каждый день, доказывая своё право на существование в максимально агрессивной среде или жить, ощущая поддержку, и развивать те возможности, что дала тебе Сила?
— Думаю, кто угодно выберет второе, — ответил я.
— Я такой ответ от тебя и ожидал.
— Выходит, всё же, нет у меня никакого выбора.
— Выбор есть всегда, — повторил кесарь и снова улыбнулся.


16
После разговора с кесарем водитель Милютина повёз меня в академию. Сам Иван Иванович остался у Романова, предупредив меня, что на днях нам с ним предстоит увидеться и обсудить, как мне проще всего добраться до Петербурга и встретиться с отцом.
Разумеется, всю дорогу до Кутузовки мою голову занимали мысли о предстоящей поездке в родной город. Мне предстояло не просто попросить отца о встрече с Романовым, а по сути, открыто объявить, что я на стороне кесаря и по факту уже работаю на КФБ. Впрочем, отец явно об этом уже знал или догадывался.
Но как же мне не хотелось встречаться с ним и говорить на такую тему. Сама мысль об этом меня угнетала, но в сложившейся ситуации мои желания мало что решали — отказать кесарю я не мог. И в первую очередь потому что хотел скорейшего начала спецоперации по освобождению ребят.
Вообще, было во всём этом что-то ненормальное: я работал на кесаря, а мой отец с ним воевал. Выглядело это так, будто я пошёл против своей семьи. И хоть я знал, что это не так, что семья от меня сама отказалась, а поручения кесаря нисколько моей семье не вредили, а лишь давали надежду на спасение похищенных отбракованных подростков, неприятный осадок у меня после разговора с Александром Петровичем остался.
Непонятное было ощущение, не то чтобы сильно неприятное, но какое-то странное. И похоже, мне предстояло теперь жить с ним всегда. Это, конечно, не радовало. Но и печалиться смысла не было — что я мог изменить? Вернуться в семью я не мог — меня там никто не ждал, да и поступки отца я категорически не поддерживал. Отказаться сотрудничать с КФБ и кесарем? Теоретически мог. Но что мне это давало? Ничего. Ни поддержки, ни перспектив.
А мне надо было как-то обустраивать свою дальнейшую жизнь, и сильная поддержка на уровне Романова и Милютина хоть и серьёзно ограничивала мою свободу, но зато хорошо помогала встать на ноги и открывала широкие перспективы. Да и вообще, Милютины сделали за последние два года для меня много хорошего, и мне было просто приятно иметь дело с Иваном Ивановичем. И кесарь вызывал у меня лишь положительные чувства. Поэтому мой выбор был очевиден.
Но полностью рвать отношения с семьёй я всё же не собирался. Как минимум мне полагался титул, и было бы глупо от него отказываться. Я не был сторонником расслоения общества по сословиям, для меня было неважно, кто передо мной: аристократ или простолюдин, но, к сожалению, так считали не все. И я понимал, что с титулом князя мне будет в жизни намного проще, чем без него. Правда, пока что этот титул шёл в связке с фамилией, которую вслух за пределами Петербургской области лучше не называть, но рано или поздно всё это должно было закончиться.
А пока с титулом стоило подождать. Потом, после окончания Кутузовки или любого другого учебного заведения имело смысл поменять документы с Андреева на Седова-Белозерского, чтобы именоваться князем Седовым-Белозерским, но пока это делать было глупо. И опасно. Учитывая, что мой отец был главным сепаратистом страны, имело смысл ещё какое-то время побыть простолюдином Андреевым, тем более что это не доставляло мне никаких хлопот. Те, кто что-то решал в моей жизни, и так знали, кто я. А остальным этого знать не стоило.
В академию я вернулся к третьей паре, но на неё не пошёл. Я решил в этот день посетить только занятия по боевой магии и заодно попросить преподавателя, чтобы пустил нас с Корецкой после занятия на арену. Дарья уже замучила меня постоянными напоминаниями о реванше.
В общежитие идти не хотелось, я с удовольствием погулял полтора часа на свежем воздухе, немного успокоился, решив, что нет ничего уж совсем страшного в моей предстоящей встрече с отцом и уже в более-менее хорошем настроении отправился в столовую на обед.
В столовой настроение сразу испортилось — едва войдя в здание, я нос к носу столкнулся с Зотовой.
— Привет! Ты мне как раз и нужен! — деловито заявила Арина, увидев меня.
— Привет! — ответил я. — Что-то случилось?
— Пока ничего, но у меня есть к тебе серьёзный разговор.
— Арина, больше я на это не куплюсь.
— Он действительно серьёзный.
— Хорошо. Я тебя слушаю.
— Здесь? — удивилась княжна.
— Ну если разговор серьёзный, то зачем тянуть? — ответил я, уверенный, что Арина опять заведёт свою старую песню про свою якобы любовь ко мне и женитьбу.
— Может, всё-таки в другом месте?
— Если ты про мою комнату, то нет.
— Это не очень-то вежливо и красиво — такие слова говорить, — надулась княжна.
— Ну извини, эти слова не на пустом месте появились.
— Что скажешь, насчёт встречи в кафе вечером? — спросила Зотова.
— Арина, давай уже как-то решим этот вопрос раз и навсегда, — сказал я, стараясь казаться убедительным и вежливым одновременно. — Ты просто супер, ты красивая, сексуальная, умная, но я тебя не люблю. И ты меня тоже, что бы ты там ни говорила. Нам было хорошо вместе. Очень хорошо. Если бы не твоя свадьба, можно было бы повторить. Но ты выходишь замуж, поэтому нет. Извини!
— Я просто хотела поговорить, — мрачно сказала княжна нахмурившись.
— Так говори! Мы болтаем три минуты о том, что тебе надо поговорить, уже бы поговорили.
— Здесь?
— А что такого? Нас вроде никто не подслушивает.
— Хорошо, — согласилась княжна и заговорщически прошептала: — Я узнала, что Троекуров готовит тебе большую гадость. Не знаю, какую, но он хочет отомстить за то, что ты его унизил. Сильно отомстить.
— В принципе не удивила. А откуда такая информация?
— Не могу сказать откуда. Скажем так: девчонки болтают.
— Что ж, буду иметь в виду. Спасибо! Пока!
Я собрался уже идти, но Арина схватила меня за руку и, глядя в глаза, сказала:
— Если мы поженимся, мой отец сможет тебя защитить!
— У меня есть те, кто сможет меня защитить, но спасибо за предложение, — ответил я, осторожно высвободил руку и направился за подносом.
— Хорошо подумай! — донеслось мне вслед.
После обеда я побежал искать Игнатьева, чтобы договориться с ним о реванше с Корецкой после занятий. Ярослав Васильевич, выслушав меня, дал согласие на наш с Дарьей поединок на арене, но при условии, что драться мы будем под его присмотром. Мне это было даже на руку — всякое могло произойти: от несчастного случая во время поединка никто не застрахован, поэтому опытный преподаватель помешать никак не мог.
На занятиях по боевой магии мы в этот день отрабатывали заклятия. Поединков не было, поэтому сил у нас осталось много. Ещё в начале занятия я сказал Корецкой, что договорился и реванше и предупредил, чтобы она в конце не уходила.
Когда занятие закончилось, и вся группа ушла, а на арене остались лишь мы с Дарьей да Ярослав Васильевич, преподаватель сказал:
— Давайте, ребятки, по-быстрому, у меня не так много времени.
— Здесь Вы можете не переживать, — ответил я. — Мы постараемся очень быстро.
— Вообще, Андреев, тебе должно быть стыдно, — неожиданно заявил Игнатьев.
— За что? — удивился я.
— Выходить на поединок с заведомо более слабым соперником — не самый красивый поступок.
— У нас пари.
— Тем более.
— Я должен выиграть поединок за тридцать секунд.
— А вот это уже другое дело. Тогда всё честно. Тогда у Даши есть шанс. На что поспорили? Надеюсь, как все молодые люди — на поцелуй?
— Я предлагала на поцелуй, — сказала Корецкая. — Но он отказался.
— Ну тут я даже и не знаю, как это прокомментировать, — развёл руками Игнатьев.
— А не надо это комментировать, — сказал я и обратился к преподавателю с просьбой: — Если вам не трудно, дайте, пожалуйста, старт поединку и засеките время.
— Да пожалуйста, — ответил мне Ярослав Васильевич и обратился к Дарье: — Просто вруби простейшую защиту и ускорение, да бегай от него по арене. За полминуты, может, и не успеет поймать.
Корецкая мрачно посмотрела на преподавателя, но тот лишь улыбнулся в ответ и добродушно произнёс:
— Просто хотел помочь.
После этого Игнатьев взял в левую руку секундомер и поднял правую, давая понять, что он готов. Мы с Дарьей вышли на арену, встали друг напротив друга и приготовились к началу поединка. Ярослав Васильевич подождал ещё секунд десять и дал отмашку.
Моя соперница решила не следовать совету преподавателя и убегать от меня не стала. Это было хорошо, потому что при таком раскладе я бы действительно не смог её поймать за тридцать секунд. Но Дарье хотелось не спор выиграть, а победить. Наивная девчонка. И упрямая.
Корецкая сразу же после отмашки Игнатьева начала накладывать на себя какую-то защиту. Но я даже не стал разбирать какую — времени на это не было. Дарья знала, что я формально — маг воды, и к тому же обещал её заморозить, поэтому, скорее всего, защита должна была работать в первую очередь против заклятий магии воды. Можно было сделать сопернице сюрприз — атаковать её каким-нибудь заклятием магии земли, но на сюрпризы не было времени.
Использовать надо было то, что я мог делать очень быстро. Поэтому я сразу же, буквально за пару секунд, вызвал очень концентрированный кислотный туман на ту область, где стояла Корецкая. Туман заставил её отскочить, разрушил недостроенную защиту и немного сбил её концентрацию.
Не знаю, собиралась ли Дарья опять ставить защиту, или решила всё же воспользоваться советом Игнатьева, но сделать ничего этого я ей не позволил. На выходе из тумана Корецкой пришлось столкнуться с выпущенными мной прямо ей в ноги ледяными стрелами. Одна из них пробила Дарье правую ногу ниже колена. Моя соперница тут же упала на пол арены. Она попыталась встать, но ничего не получилось, видимо, стрела перебила кость. Тогда Дарья попыталась отползти от меня нелепыми перекатами.
Мне стало не по себе от вида крови, перебитой ноги и катающейся на полу девушки. Я был к такому непривычен, так как раньше никогда не дрался с девчонками настолько серьёзно. Да, я видел, как они бьются на турнирах, иногда превращая друг друга чуть ли не в фарш, но сам никогда до такой степени девушек не травмировал. Это был новый опыт. Впрочем, никто не заставлял Корецкую так настойчиво требовать реванша, а помочь я ей мог теперь только одним способом — быстро выиграть и дать возможность Игнатьеву оказать Дарье первую помощь.
Корецкая тем временем смогла встать на здоровую ногу. Но не простояла и секунды — я точно брошенным ледяным шаром опять повалил её на арену. Затем быстро подошёл к Дарье, при помощи необходимых заклятий «упаковал» её в ледяную глыбу и громко сказал:
— Готово!
— Молодец, — ответил мне Игнатьев. — Успел.
После этого Ярослав Васильевич освободил Корецкую из ледяного плена, осмотрел её рану и сказал:
— Кость цела. Могу обезболить и подлатать, но всё равно надо идти к лекарям, чтобы сделали совсем как было. Скажешь им, что на дополнительных занятиях в моём присутствии получила травму. Общее самочувствие как? Голова не кружится?
— Благодарю Вас, со мной всё в порядке, — ответила Дарья и тут же спросила: — Сколько?
— Если ты про время, то ничем тебя не обрадую — двадцать восемь секунд.
Корецкая тяжело вздохнула, а преподаватель заметил:
— А я тебе говорил: бегай по арене!
После этого Ярослав Васильевич обезболил Дарье ногу и залечил как мог рану. Затем он велел нам долго на арене не задерживаться, на всякий случай запретил проводить поединки без его присутствия и ушёл.
Мы с Корецкой сразу же разошлись по раздевалкам. Переодевшись, вернулись на арену практически одновременно.
— Ты уж извини, что пришлось так жёстко действовать, — сказал я. — Но иначе было невозможно за тридцать секунд победить. А сидеть за одним столом с Троекуровым мне неохота.
— Всё нормально, я же понимаю, что это поединок, — ответила Дарья улыбнувшись. — Но как и где ты этому всему научился?
— Долгая история. И не всю её я могу рассказывать.
— Ну расскажи хоть то, что можешь.
— Плохой из меня рассказчик.
Мы не спеша покинули здание арены, и уже на улице Корецкая внезапно задала мне совсем уж неожиданный вопрос:
— А про Левашова ты можешь рассказать, или это тоже тайна?
— Смотря что тебя интересует, — ответил я.
— Я слышала, что он похитил тебя и Зотову, а потом вы сбежали и сдали его КФБ.
— Так и было.
— А ты не знаешь, где он сейчас?
— Понятия не имею, наверное, лечится в психушке. Он ведь псих.
— Псих? А можно подробнее? Почему псих?
— Да что там подробнее рассказывать? Псих — потому что похитил нас с Ариной и хотел убить. И не просто убить, а с особой жестокостью.
— Ты знаешь, что меня собирались за него замуж отдать? Ну не то чтобы прям собирались, но рассматривали такой вариант.
— Знаю. И я скажу, тебе сильно повезло, что он окончательно тронулся умом до вашей свадьбы, а не после.
— Выходит, я должна тебя поблагодарить. Ведь это ты меня от него спас.
— Можешь и Арину благодарить, это он из-за неё слетел с катушек. Я вообще тогда случайно попал в ту историю — ехал с Ариной в одной машине, когда нас похитили.
— А у тебя с Зотовой роман, да?
— С чего ты это взяла?
— Ну, говорят так.
— Кто говорит?
— Многие.
— Нет между нами ничего. Мы просто друзья, так как пережили многое вместе.
— Да ладно, — Даша рассмеялась. — Видела я, как Зотова на тебя всегда смотрит.
— Как?
— Как на собственность.
— Ерунду ты говоришь. И я повторяю: между нами ничего нет!
— Тебя больше девчонки с подготовительного курса интересуют?
— С чего ты так решила?
— Заметила, как ты новенькую в оборот взял в первый день её пребывания в академии.
— Да в какой ещё оборот?
— Видела, как вы за ручки держались в понедельник. И вчера ты её в столовой ждал.
— Но как ты успела всё это увидеть? — искренне удивился я.
— Я всё вижу и всё знаю, — ответила Дарья и рассмеялась.
— Ты за мной шпионишь, что ли?
Корецкая уже просто расхохоталась в голос, видимо, её очень забавляла эта ситуация. А вот меня не очень.
— Никто за тобой не шпионит, — сказала Дарья, прекратив смеяться. — Просто заметила. Трудно не заметить. Мы ведь в одно время в столовую ходим. А что ты так разволновался?
— Да уж подумал, что теперь и ты начнёшь на меня смотреть как Арина, — съязвил я.
— Нет, тут не переживай — ты не в моём вкусе. Я, конечно, обязана тебе тем, что ты избавил меня от Троекурова, но не до такой степени, чтобы западать на тебя.
— Это радует. А чего вдруг ты решила от Троекурова избавиться?
— Он мне надоел. Есть женихи поинтереснее.
«Нет у тебя больше жениха поинтереснее», — подумал я, вспомнив разговор с Глебом.
Дарья тем временем стала очень серьёзной и сказала:
— Насчёт Троекурова. Ты с ним осторожнее. Он тебе не простит такого унижения. Я его хорошо знаю, он явно готовит тебе какую-нибудь гадость.
— Спасибо, что предупредила.
— Тебе спасибо ещё раз, что помог с ним расстаться. Ну и, раз уж речь зашла, ещё раз прости, что я тогда себя так дерзко и некрасиво вела.
— Нормально, — ответил я. — Это меня не напрягает. А вот то, что ты за мной следишь, немного пугает.
Дарья снова рассмеялась. Потом мы ещё немного поболтали о всякой ерунде и немного о нашем поединке, да расстались. И я направился в общежитие.
Я пришёл в свою комнату, принял душ и хотел взяться за подготовку к очередному зачёту, но сделать это мне было не суждено — зазвонил телефон, и на экране появился незнакомый номер. Я принял звонок и услышал голос Ани:
— Рома, это я. Узнал?
— Узнал, — ответил я.
— Я второй день думаю лишь о том, что ты мне вчера сказал. Ты прав: нам надо встретиться и поговорить, обсудить это всё.
— Когда и где?
— Лучше сегодня. Ещё одну бессонную ночь проводить мне не хочется.
— Где?
— Лучше не на территории академии. Нельзя, чтобы нас кто-то увидел. Ты знаешь какое-нибудь тихое кафе в городе, лучше в центре?
— Да их там целая куча.
— Ну выбери любое.
Я начал вспоминать различные кафе в центре Новгорода, первым на ум пришло «Морозко» — уютное заведение с потрясающим выбором мороженого. Мы несколько раз ходили туда с Милой. Не очень-то хотелось идти в такое место с Аней, да ещё и на такой тяжёлый разговор, но никаких других кафе я быстро не вспомнил. Поэтому остановился на этом.
— Кафе «Морозко», — сказал я. — На Предтеченской улице. Ты ведь на такси поедешь?
— Да.
— Таксисту скажи название, он найдёт. Во сколько сможешь там быть?
— Давай через час, — сказала Аня. — А лучше через полтора, чтобы я успела доехать.
— Хорошо, — ответил я. — Сколько бы твои часы сейчас ни показывали, ровно через полтора часа встречаемся.
«Похоже, это судьба — сегодня с кем-то в кафе посидеть», — подумал я, сбросил звонок и посмотрел на экран телефона, часы на нём показывали без пятнадцати пять.
По времени смело можно было часик позаниматься и успеть на встречу, но никакие зачёты в голову уже не лезли. Предстоял тяжёлый разговор и надо было, если не подготовится к нему, то хотя бы отдохнуть. И я принялся варить себе кофе
Такси доставило меня к кафе «Морозко» за пять минут до оговорённого с Аней времени. Я рассчитался и покинул салон. Погода была на удивление тёплой, и я пожалел, что не назначил встречу в заведении, где имелась веранда. Но хорошая мысль всегда приходит с опозданием, я в очередной раз в этом убедился и направился к входу в кафе.
Не успел я сделать и пары шагов, как передо мной возник пожилой мужчина в длинном плаще и с большим чемоданом. Вид у него был очень уставший. Мужчина с нескрываемой тоской в голосе обратился ко мне:
— Молодой человек, Вы мне не поможете? Я уже почти час здесь хожу, не могу найти гостиницу «Луч». По карте она должна быть где-то здесь.
Сказав это, мужчина протянул мне карту города, с пометками, сделанными на ней ручкой, и добавил:
— Вот она даже отмечена на карте, а по факту её нет.
Хоть мне было далеко не пять лет, но я избегал разговоров на улице с незнакомыми людьми, эльфами и орками. В свете последних событий имело смысл быть крайне осторожным. И хоть мужчина внешне опасным не казался, я на всякий случай отступил от него на два шага назад и спросил:
— А Вы не пробовали туда позвонить?
— К сожалению, мой телефон разрядился, — ответил мужчина в плаще.
В другое время я предложил бы ему свой телефон, но сейчас интуиция подсказывала мне, что стоит держаться от незнакомца подальше. И хоть выглядел мужчина исключительно миролюбиво, да к тому же руки у него были заняты картой и чемоданом, я отчего-то был уверен: надо быстро отсюда уходить.
Но уйти я не успел. Зато успел ощутить довольно болезненный укол, будто слева в мою шею кто-то воткнул иглу. И почти сразу такой же укол почувствовал правой стороной шеи. Инстинктивно я схватился руками за места уколов и обнаружил торчащие из шеи дротики. И тут же перед глазами у меня всё затуманилось, и закружилась голова.
Слабость возникла сразу во всём теле, я еле держался на ногах, и речи о том, чтобы убежать, конечно же, уже не шло. Надо было попытаться активировать хоть какую-то защиту и начитать любое шумовое заклятие для привлечения внимания. Однако ничего не вышло: и силы меня почти полностью покинули, и сконцентрироваться не получалось.
С каждой секундой мне становилось всё хуже, я уже ничего не мог разглядеть — стоящий в двух метрах от меня мужчина в плаще превратился в бесформенное пятно. И я начал падать.
— Погоди! Не падай! Только не падай! — с этими словами незнакомец подскочил ко мне и подхватил меня под руки, не давая мне рухнуть на тротуар.
Тут же я услышал, как совсем рядом притормозила машина, как из неё кто-то выскочил, перехватил меня у мужчины в плаще и начал затаскивать в салон.
«Интуиция меня не подвела», — с этой мыслью я отключился.


17


Я очнулся и почувствовал, что кто-то шарит рукой в правом кармане моих брюк. Чуть было не дёрнулся инстинктивно, но вовремя сообразил, что делать этого не стоит. Сдержался, постарался никак не выдать, что пришёл в себя, и попытался оценить ситуацию. Сразу же понял, что лежу на чём-то твёрдом. Запястьями ощутил холод металла — значит, на меня надели наручники. Руки при этом вывернули за спину. На голове была какая-то тряпка или мешок. Пахло не очень приятно — то ли в помещении, то ли от мешка.
«Только не это, — с тоской подумал я, осознав, что меня похитили, куда-то привезли и теперь обыскивали. — Сколько можно?»
Вопросом, кто похитил и зачем, я пока озадачиваться не стал — важнее было проверить, что там с магией. Шансов, что мне ничего не ввели, было мало, но проверить стоило. Проверил. Расстроился. Способности к магии не было — видимо, чем-то нейтрализовали: каким-нибудь препаратом или сильным артефактом.
Тот, кто шарил у меня в кармане, достал оттуда всё содержимое и притих — видимо, рассматривал добычу. Она была не особо богатой: немного наличности, ключ от комнаты и дебетовая карта с небольшой суммой. Другая карта, на которой было намного больше денег, лежала в левом кармане. И ещё в кармане куртки лежал телефон. Больше ничего ценного у меня не было.
— Хромой, ты чего его шмонать начал? — раздался низкий хриплый голос, и по заметному эху я понял, что нахожусь в закрытом помещении, скорее всего, пустом.
— А тебе жалко, что ли? — ответил тот, кого назвали Хромым, и я заметил, что парень слегка шепелявит.
— Наша задача — завалить его, а не карманы чистить, — заявил обладатель хриплого голоса.
Мне такая постановка вопроса категорически не понравилась, но поделать что-либо со скованными руками и без магии я не мог. Поэтому решил пока лежать и слушать, что ещё скажут мои похитители.
— Одно другому не мешает, — ответил тем временем Хромой своему товарищу. — У него тут деньжат немного есть и карта. Ему это всё уже не понадобится, почему бы не забрать?
— Это неправильно.
— Ой, да ладно, Тесак, не гони волну! Кому какое дело до этого? Пацан точно никому ничего не расскажет, — Хромой неприятно захихикал, после чего добавил: — Да и вообще, нам поставили задачу — привезти его сюда и завалить. Мы её выполним. А запрета на шмон не было. А раз не было, то имею право прошмонать. Всё, что найду — моя честная добыча.
— Наша, — поправил Тесак.
— Так ты же против? — усмехнулся Хромой.
— Наша.
— Ладно, ладно, не кипятись, я шучу. Наша.
— И давай быстрее, — недовольно пробурчал Тесак. — Я не хочу здесь до утра торчать.
— А чего торчать? — удивился Хромой. — Один карман остался. Потом быстрый выстрел в башку, и мы свободны. Бросим его здесь.
— В башку и в сердце, — поправил Тесак. — Он одарённый.
— Хорошо, и в сердце, дай только последний карман проверю.
Хромой полез в левый карман моих брюк, вытащил оттуда его содержимое, притих на несколько секунд, а потом испустил поток грязнейшей отборнейшей брани.
— Что случилось? — тут же спросил Тесак. — У пацана капкан в кармане? Чего ты так орёшь?
— Хуже капкана, — с нескрываемой досадой ответил Хромой. — На, сам посмотри, что у него в кармане!
Я услышал шаги, видимо, тот, кто меня обыскивал, направился к своему товарищу. Его поведение меня сильно удивило. Какое-то время было тихо, затем Тесак прошипел с нескрываемой досадой:
— Твою мать, этого нам только ещё не хватало. Поганый сюрприз нам пацан покинул.
— Не то слово, — согласился Хромой. — Но хорошо, что я решил его прошмонать. Надо будет, как завалим его, на дно залечь на какое-то время.
— Ты сдурел? — воскликнул Тесак. — Я не буду его валить!
— Но мы должны, нам заплатили.
— Нам заплатили за убийство безродного студента, а не пацана, который в кармане таскает визитку Воронцова. Я не буду его убивать ни при каком раскладе, я жить хочу! Если он как-то связан с дворянским собранием, то его убийство просто так никто не оставит.
После этих слов картина наконец-то прояснилась. Я и забыл про визитку, выданную мне главой московских орков, а она, похоже, могла спасти мне теперь жизнь. Правда, для этого один похититель должны был уговорить другого не рисковать и не трогать человека, находящегося под защитой Воронцова. А Хромой уговариваться не желал.
— Но мы же не можем не выполнить заказ, — заявил он. — Это неправильно.
— Можем! — стоял на своём Тесак. — Это не заказ, а подстава! Поэтому я его выполнять не буду и тебе не советую!
— Но тогда придётся вернуть деньги.
— Не буду я ничего возвращать! Это моральная компенсация. Тем более, половину работы, наиболее трудную, мы сделали — привезли его сюда.
— Хорошо, — согласился наконец-то Хромой. — Валить не будем. А что будем делать? Просто бросим его и уйдём?
— Сначала верни ему всё, что из карманов вытащил, а потом уйдём.
— Да кто нас будет искать, если я деньги с карточками заберу?
— Ты совсем тупой, Хромуля? — возмутился Тесак. — Нельзя грабить людей Воронцова!
— Да с чего ты решил, что он человек Воронцова? Уже то, что он человек, вызывает у меня большие сомнения в том, что ему эту визитку дали. Может, он её, вообще, нашёл?
Мне в этот момент так и хотелось сказать похитителям, что я совершенно не против, если они заберут все деньги, лишь бы они ушли и не причинили мне вреда. Но делать этого, разумеется, не стоило, поэтому я лежал и думал лишь о том, чтобы не чихнуть или кашлянуть, так как надетый мне на голову мешок был очень пыльным, и пыль эта уже достаточно набилась мне и в нос, и в горло.
— Короче, делай что хочешь, но я с этого момента не при делах, — заявил тем временем Тесак товарищу. — Я пошёл отсюда. Вся ответственность на тебе. Если с меня буду спрашивать, я так и скажу.
— Только не надо мне вот эту туфту прогонять, — недовольно пробурчал Хромой. — Давай хотя бы у него спросим, откуда у него эта визитка? Может, он её нашёл? Я сейчас его приведу в чувство.
— Такие визитки не валяются на дороге, чтобы их кто попало находил, но в чувство его стоит привести, а то ещё окочурится, потом не сможем доказать, что это не мы его грохнули.
Я услышал шаги — кто-то быстро пошёл в мою сторону. Затем меня схватили за ворот куртки и потащили по полу. Тут я понял, что у меня ещё и ноги связаны, пока лежал, я этого не заметил, так как старался ими не шевелить. Метра через меня попытались усадить, прислонив к чему-то твёрдому, видимо, стене. Когда тот, кто меня усаживал, понял, что я не падаю, он начал лупить меня по щекам и громко кричать:
— Пацан! Очнись!
По голосу я понял, что это Хромой.
На всякий случай я решил сразу не реагировать. Мой похититель ещё несколько раз ударил меня, как ему казалось, по щекам. На самом деле лупил он по вискам, и было очень больно. В итоге, выдержав несколько ударов, я негромко застонал, показывая, что прихожу в себя. Удары тут же прекратились.
— Пацан, ты меня слышишь? — заорал Хромой мне в самое ухо.
Это было так неожиданно, что я невольно дёрнулся и упал. Похититель поднял меня, опять прислонил к стене и сказал уже обычным голосом:
— Ты меня слышишь?
— Кто это? Где я? — задал я, на мой взгляд, вполне логичные вопросы для парня, которого только привели в чувство, и для верности добавил: — Отпустите меня!
— Не бойся, отпустим, — ответил Хромой. — А пока не дёргайся! Что это?
Похититель немного приподнял мешок с моей головы — так, что я смог рассмотреть его ноги в спортивных штанах и грязный каменный пол. Затем Хромой сунул мне прямо под нос визитку Воронцова и повторил вопрос:
— Что это?
Я сразу не ответил, потому что отвлёкся на руку похитителя, точнее, на татуировку, набитую у него на запястье. На ней была изображена голова змеи с высунутым кончиком раздвоенного языка и монограмма, состоящая из букв Г и Д.
— Откуда это у тебя? — рявкнул Хромой и для придания веса своим словам, отвесил мне оплеуху. — Как это к тебе попало?
— Подарили, — спокойно ответил я.
— А не врёшь?
— Там есть телефон, позвони и спроси.
— Не дерзи! — прикрикнул Хромой и наградил меня ещё одной оплеухой. — Я могу позвонить.
— Позвони. Заодно расскажи, где я. Тебе спасибо скажут.
Возможно, это было чересчур с моей стороны, но очень уж я обиделся на эти удары.
— Знаешь, что я с тобой могу сделать? — рявкнул Хромой.
— Догадываюсь, — ответил я. — Но не советую этого делать.
Мне было страшно так злить похитителей, но хотелось своим видом показать, что визитка у меня в кармане появилась не случайно. И, видимо, тактику я выбрал верную, потому что почти сразу же послышался голос Тесака:
— Да оставь ты его уже! Пойдём.
После этого Хромой недовольно запыхтел, после чего сказал:
— Пацан, запомни, мы уважаем князя Воронцова, и нам не нужны проблемы. Мы тебя отпускаем. И мы тебя пальцем не тронули. Почти не тронули. Это тоже запомни.
— Как-то странно вы меня отпускаете, — заметил я. — Со связанными ногами и в наручниках.
— Ноги я тебе сейчас развяжу, — сказал Хромой. — А наручники снимешь, когда к тебе магия вернётся.
— И все вещи твои мы тебе оставим. Деньги тоже! — громко объявил Тесак, и как я понял, фраза это предназначалась скорее его товарищу, чем мне. — Только телефон заберём, чтобы ты помощь не вызвал совсем уж быстро.
— Я бы на вашем месте телефон не забирал, — сказал я. — Там много ценной информации и номера серьёзных людей и орков. Зачем вам лишние проблемы?
На это мне ничего не ответили. Я услышал щелчок раскладного ножа, и тут же Хромой перерезал верёвки, стягивающие мои ноги, после чего он сказал:
— Я буду держать тебя на прицеле. Если попытаешься снять мешок с головы до того, как мы уйдём, вышибу мозги. Усёк?
— Да, — ответил я.
Хромой отошёл, затем я услышал, как они с Тесаком о чём-то некоторое время перешёптывались, но, к сожалению, ни слова разобрать я не смог — похитители отошли достаточно далеко от меня. Потом до меня донёсся звук глухого удара и вслед за ними звук удаляющихся шагов. Затем где-то совсем далеко открылась и захлопнулась дверь, и наступила тишина. Я подождал секунд пять и громко крикнул:
— Здесь есть кто-нибудь?
Мне никто не ответил, и тогда я встал на ноги и принялся вертеть головой, чтобы скинуть с неё вонючий пыльный мешок. Примерно через минуту у меня получилось это сделать, и я сразу же вдохнул полной грудью и огляделся.
Я находился в помещении без окон, но на подвал оно похоже не было. Скорее, оно походило на склад: примерно десять на пятнадцать метров, практически пустое, с залитым бетоном полом и стенами, обшитыми пластиковыми панелями. Под потолком висело десятка два больших ламп, не все они работали, но освещения хватало. В углу недалеко от меня что-то было свалено в кучу и прикрыто брезентом. В дальнем конце помещения находилась дверь.
Прямо передо мной на полу валялись мои деньги, банковские карты и визитка Воронцова. Поднять всё это возможности не было. Точнее, поднять-то я мог, извернувшись, но в карман положить не получилось бы, даже в задний. На всякий случай я ещё раз проверил, не вернулась ли ко мне магия — не вернулась. Тогда я осторожно отодвинул ногой визитку подальше от всего остального, потом опустился на колени, завалился на бок и лёг на спину. Нащупал визитку, взял её и поднялся.
Главная ценность находилась теперь в руках — остальное можно было бросить пока здесь. Но перед уходом я решил осмотреть кучу в углу. Подошёл к ней и ногой приподнял брезент — под ним оказался разный хлам, в основном металлический. Возможно, здесь сложили металлолом перед отправкой на пункт сортировки. И ещё валялись мешки, вроде того, который надели мне на голову. Времени разглядывать эту кучу не было, и я направился к двери.

По пути наткнулся на свой телефон — он валялся на полу и был разбит. Видимо, похитители после моих слов о ценной информации не рискнули его забирать, но и оставить не могли — боялись, что я смогу набрать нужный номер и вызвать помощь. Они нашли выход — разбили аппарат о бетонный пол. Я извернулся так же, как с визиткой, и подобрал телефон. Оставлять его не хотелось. Не известно, до какой степени его разбили, возможно, он подлежал восстановлению, и мне не хотелось, чтобы кто-то получил доступ к моей телефонной книжке.
На моё счастье, дверь открывалась наружу. Я толкнул её плечом, и она распахнулась, открывая мне проход. Я осторожно высунул голову и попытался оглядеться. Ничего не вышло — вокруг была темнота, казавшаяся мне после яркого света в помещении кромешной. На том небольшом участке, что освещался через открытую дверь, ничего особенного я не заметил — лишь кусты, кучи мусора и какая-то старая ржавая тележка.
Я быстро выскочил на улицу, закрыл ногой дверь, чтобы не привлекала ярким светом внимание, и отбежал в сторону. Наткнулся на какие-то кусты и забежал за них. Решил отсидеться, чтобы глаза привыкли к темноте. С тоской подумал о том, как бы мне пригодилось заклятие кошачьего глаза, но увы, рассчитывать приходилось лишь на своё естественное зрение.
Пока глаза привыкали к темноте, я пытался понять, кому понадобилось меня похищать, а точнее, кому понадобилось меня убивать. После разговора похитителей сомнений в том, что меня кто-то хочет убить, не было. Но вот кто? Навскидку никаких серьёзных мыслей на этот счёт не пришло.
И ещё я подумал о влиянии председателя дворянского собрания Москвы на криминальный мир. Видимо, Воронцов был очень серьёзным орком, если одна лишь его визитка смогла напугать двух наёмных убийц и заставила их отказаться от выполнения заказа. И ещё я не мог не подумать о том, как мне повезло, что я эту визитку получил. Всё же не подвела меня тогда в Восточном интуиция, когда я решил, что внучку Воронцова надо забрать с собой обязательно. Вот как оно в итоге всё вышло.
Минут через пять глаза привыкли, и я смог рассмотреть пространство вокруг меня. Здание, из которого я вышел, примыкало к другому — огромному, обветшалому и тёмному, явно заброшенному или законсервированному. Видимо, в маленьком здании был склад, а в большом вполне могло находиться какое-то производство. Во всяком случае, территория вокруг очень напоминала промышленную зону.
Рассмотреть что-то получше не получалось — было довольно темно. Ни луны, ни звёзд на небе я не увидел — их закрывали густые облака. И воздух казался каким-то сырым, возможно, недавно прошёл дождь. Я ткнулся лицом в листья, и моя догадка подтвердилась — они были мокрые.
Так как темнота уже не казалась кромешной, а ждать, пока рассеются облака, было глупо, я решил выбраться из укрытия и отправиться за помощью. За углом большого здания обнаружил площадку, на которой ржавели два старых грузовика. От этой площадки уходила разбитая асфальтированная дорога. Куда она вела — неизвестно, но, похоже, выбраться из этого места можно было только по ней или же через лес.
Лесом идти не хотелось, так как размеров его я не знал, и по нему в темноте вполне можно было проплутать до утра. А вот дорога в итоге должна была меня вывести на какую-нибудь трассу. Но вот на какую? И кто по ней ездил? Это было важно, учитывая, что я остался без магии, а руки мои были в наручниках.
Я призадумался. В какой-то момент мне пришла в голову мысль уйти в лес и там дождаться возвращения моих магических способностей, но в итоге эту мысль я отверг. Во-первых, неизвестно каким способом меня лишили магии, возможно, силы покинули меня на пару дней, а во-вторых, я не исключал, что похитители позвонят заказчику и объявят ему, что отказались от выполнения заказа. Да ещё и скажут, где меня бросили, если заказчик станет им угрожать.
При таком раскладе бежать из этого места надо было как можно быстрее и как можно дальше. Оставалось лишь окончательно выбрать: по дороге или через лес. Немного подумав, я решил, что в темноте да в наручниках за спиной лучше идти по дороге. И тут же отправился в путь.
Неизвестно сколько я шёл по этой разбитой дороге — по ощущениям, не меньше часа, а может, и много больше, но в итоге всё-таки вышел на трассу. Эта трасса была явно не федерального значения, но два ряда в каждую сторону и ночное освещение давали надежду, что по ней я дойду до какого-нибудь оживлённого места, например, до заправочной станции. Останавливать проезжающий транспорт мне не хотелось, было какое-то нехорошее предчувствие на этот счёт.
Некоторое время я гадал, куда мне пойти: направо или налево, а потом заметил вдали с правой стороны какой-то большой указатель на обочине и направился к нему. Дойдя до указателя, понял, что ценности для меня в нём нет никакой — он предупреждал водителей о том, что дорогу могут переходить лоси, зато буквально в ста метрах от него я приметил дорожный знак. Дошёл до знака и чуть не запрыгал от радости — знак указывал, что через пять километров по ходу движения будет заправочная станция. Эта информация меня будто окрылила, и я практически побежал в сторону заправки.
Когда по трассе проезжали машины, а это случалось довольно часто, так как дорога оказалась на удивление оживлённой, я отбегал в придорожные кусты и прятался в них. Возможно, я излишне перестраховывался, но с наручниками за спиной, чудом спасшись после очередного похищения и зная, что кто-то сильно хочет меня убить, я опасался почти всего. И моё поведение было вполне оправданным — проезжать по трассе мог кто угодно.
Если уж просить кого-то о помощи, то лучше было обратиться к работникам заправочной станции. Их можно было попросить вызвать полицию, в этом они бы мне точно не отказали. А ещё я ругал себя за то, что не выучил наизусть новый телефон Милютина. Это было крайне недальновидно с моей стороны. На память я помнил лишь номера Арины и Глеба, но Зотовой звонить точно не стоило. Да и Глебу тоже. За неимением телефона Ивана Ивановича, звонок в полицию выглядел оптимальным вариантом.
Когда я дошёл до заправочной станции, начало светать, значит, было уже около пяти утра — начало шестого. Я обошёл заправку со стороны леса и решил сначала рассмотреть, что там происходит, а уже потом идти и просить помощи. Несмотря на такое позднее, а точнее, уже ранее время, на заправке были машины. Две заправлялись, а ещё одна стояла припаркованная сбоку здания, возможно, на ней ездил кто-то из сотрудников.
Но удивило меня не наличие трёх машин на заправке в пять утра. Это было объяснимо — всё же трасса оказалась довольно оживлённой. Удивило меня то, что на всех трёх стояли московские номера.
Download 199.9 Kb.

Do'stlaringiz bilan baham:




Ma'lumotlar bazasi mualliflik huquqi bilan himoyalangan ©fayllar.org 2022
ma'muriyatiga murojaat qiling