Реферат по современной русской литературе на тему


Download 64.5 Kb.
bet1/2
Sana12.05.2022
Hajmi64.5 Kb.
#667134
TuriРеферат
  1   2
Bog'liq
ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТЬ РОМАНА А. БИТОВА «ПУШКИНСКИЙ ДОМ» СКВОЗЬ ПРИЗМУ РУССКОЙ КЛАССИКИ И ПОСТМОДЕРНИЗМА .
sartarosh, Doc1, 01, 01, Maxsus jismoniy tayyorgarlik, Maxsus jismoniy tayyorgarlik, 6- tajriba, Moliyaviy barqarorlik ko`rsatkichlari, Test 7 geografiya, Daromad va almashtirish samarasi, Аниме список, Graves bio, O`zbekiston respublikasi axborot texnologiyalari va kommunikatsi, 000674f6-e19f85fe

Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования
«Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова».
Филологический факультет

Реферат по современной русской литературе на тему:
ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТЬ РОМАНА А. БИТОВА «ПУШКИНСКИЙ ДОМ» СКВОЗЬ ПРИЗМУ РУССКОЙ КЛАССИКИ И ПОСТМОДЕРНИЗМА
Выполнил:
студент 5 курса,
501 группы в/о
Куропаткина Ю.А.


Проверил:
Преподаватель,
кандидат филологических наук:
Кротова Д.В.

Москва
2018


Роман А. Битова «Пушкинский дом» имеет достаточно непростую историю возникновения. Битов начал его писать в 1964 году под непосредственным влиянием суда над И. Бродским, состоявшимся в Ленинграде в феврале 1964 года, по решению которого поэт сначала был отправлен на принудительную судебно-психиатрическую экспертизу, а затем по соответствующей статье «за тунеядство» выслан на пять лет в глухую архангельскую деревню. Битов присутствовал на суде, и он не мог ни понимать, что Бродский стал одной из первых жертв начавшегося процесса «закручивания гаек» после фоне начавшегося наступления на культурные последствия «хрущевской оттепели».
Сам роман создавался в течение семи лет (потом еще будет две редакции – в 1978 и 1990 гг.). «Было ли это как-то связано, может быть, подсознательно, с судом над Бродским? – писал позднее Битов. – Не знаю. Но было ощущение законченности эпохи, какой-то грани» [2: с.14]. Так или иначе, читатели и исследователи восприняли «Пушкинский дом» как один из первых откликов на финал «хрущевской оттепели», как «отчет о смерти "оттепели", и форму сопро­тивления воспрянувшему варварству, с новой силой обрушившемуся на культуру» [6: с.114].
Роман Битова создавался на стыке двух культур – русской классической литературы, чьи черты нашли свое непосредственное отражение в структуре и образности романа, и формирующегося постмодернизма, новой художественной системы в русской литературе середины ХХ века.
Связь с русской классической литературой у Битова очевидна, на это неоднократно указывали исследователи, обращавшиеся к изучению и интерпретации битовского романа. В «Пушкинском доме» в свернутом виде присутствует практически вся русская классика. Это открыто манифестируется уже как на уровне самого названия романа, так и на уровне названий его отдельных частей. Внимательный, филологически осведомленный читатель найдет в романе эксплицитные и имплицитные смысловые и структурные переклички с мотивами, сюжетными ходами, образами произведений А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. Ч. Чернышевского, И. С. Тургенева, Ф. И. Тютчева, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, А. П. Чехова и т.д. – включая писателей и поэтов Серебряного века, советской литературы. Он же обнаружит в романе следы увлечения Битова Джойсом, Прустом.
Сам писатель как-то шутливо назвал свой роман «анти-учебником русской литературы», подчеркнув, очевидно, тем самым, что в его задачи входило стремление смахнуть хрестоматийный глянец с восприятия классических текстов. Хотелось бы добавить, что «Пушкинский дом» (если рассматривать его как «филологический роман») – это еще и «энциклопедия» русской классики, которая представлена в нем невероятно объемно. Такая «объемность» достигнута писателем, на мой взгляд, благодаря тому, что проблемное поле романа пронизывают важнейшие смыслы русской культуры, которые всегда в концентрированном виде присутствовали в русской литературе. Более того, именно русская литература на протяжении своего развития, не только вбирала в себя эти важнейшие смыслы, но и генерировала их в само общество, выполняя функции «учебника жизни». Этот момент, на наш взгляд, объясняет, почему Битов назвал свой роман «Пушкинский дом». Это название конкретно и, одновременно, символично, в смысловом наполнении оно и серьезно, и иронично. «Пушкинский дом» – это «учреждение» (всем известный Академический Институт русской культуры), где «служит» филолог Лева Одоевцев. Но, одновременно, «Пушкинский дом» – это наше культурное пространство, пространство русской культуры.
Почему «дом»? Как пишет исследователь концепта «дом» С. А. Тимошенко, – «дом, внутренне ограниченное пространство в пространстве, воспринимается как материализованное воплощение духовных, этических, эстетических, социальных идеалов и представлений. Это безопасное пространство, где человек развивается как культурное существо. Люди осмысливают свое положение в мире и определяют свое поведение во многом через оппозицию «дом – антидом» (границы круга объектов и ценностей, включенных в сферу «своего» и «чужого» пространства)» [3: c. 279.]. Определение «пушкинский» расширяет культурное пространство дома до всей России. Ведь Пушкин, как известно, – «наше всё».
Но если с освоением и использованием Битовым в художественном пространстве своего романа русской классической литературы на уровне ее смыслов и жанровых структур всё понятно и очевидно, то в определении наличия, характера присутствия постмодернистских устремлений в «Пушкинском доме» этой безусловности нет. На это указывает, в частности, сама И. С. Скоропанова, включившая «Пушкинский дом» в «первую волну постмодернизма» под углом проблемы «Классика в постмодернистской системе координат» [6]. В главе ее учебного пособия «Русская постмодернистская литература», посвященной битовскому роману, она приводит ряд интерпретаций этого романа ведущими критиками. И эти интерпретации воочию демонстрируют, что среди интерпретаторов нет особого единства относительно определения постмодернистской линии «Пушкинского дома». Рассмотрим их.
Ю. Карабчиевский видит в «Пушкинском доме» расшатывание романной структуры и ставит в вину автору «бессобытийность», «нарушение границ условности», «дереализацию воссозданной <в романе> реальности», предоставление читателю «неограниченной и такой ненужной свободы … выбора» (речь идет об игровом повторении и наслоении сюжетных линий романа). «Реанимация повествования после финала» вообще приводит критика «в полный ужас» [6: c.116]. То есть Карабчиевский выделяет и критикует в романе Битова те черты, которые выводят этот роман из контекста реализма и позволяют его трактовать как постмодернистское явление. Эти черты он склонен связывать с неудачными моментами романа.
В. Ерофеев, писатель и критик сугубо постмодернистского толка, наоборот, о «Пушкинском доме» он судит с позиции социально-психологического романа, наиболее полно, как известно, явленного в русском классическом реализме, и называет битовский роман «скорее талантливо выполненным памятником самому психологическому роману, нежели прорывом в новое измерение искусства» (т.е. в постмодерн) [6: c.117].
В. Чалмаев видит в «Пушкинском доме» образец «профессорско-университетской культуры». Его оценка постмодернистских черт романа очень осторожна и неочевидна: «Писатель, будто заимствуя нечто из опыта модернизма, говорит нам: мир в романе стал ... текстом, не ищите чего-то вне текста, единствен­ная реальность — это жизнь текста». Одержимость «жизнью текста» он склонен видеть в особенностях профессионального склада главного героя – филолога, уподобленного критиком «шкафу, набитому книгами и рукописями». Это делает его «медиумом», через которого говорит «библиотека», т.е. «мир текста» [6: с.117].
В. Новиков А. Немзер, М. Липовецкий, рассматривая роман Битова, также избегают термина «постмодернистский», хотя и оперируют терминологией постмодернистской эстетики. Как важную особенность «Пушкинского дома» Новик называет его интертекстуальность: «здесь цитата на цитате сидит и цитатой погоняет», о свободной форме битовского романа пишет Немзер, о наполненности романа всякого рода симулякрами и о симулятивной природе романной действительности относительно битовского романа говорит М. Липовецкий и др. [6: с. 118, 119].
Безусловно, в романе Битова есть признаки того, что позволяет говорить о его включенности в постмодернистскую эстетическую систему координат. Это интертекстуальность, «как диалог между текстами разных культур» [8], деконструкция классических текстов и создание на этой основе нового текста, оперирование «симулякрами», восприятие жизни «как текста», установка на игру, композиционное закольцевание и многократное вариативное дублирование сюжетных линий, незавершенность («открытость») текста [5: стб. 764-766].
Но ведь многое из того, что характеризует эстетику и поэтику постмодернизма перекликается с эстетическими установками А. С. Пушкина, на которого, в первую очередь, и ориентируется в своем романе Битов. Стоит вспомнить, что в основу своих «Повестей Белкина», с которых, собственно, и начинается русская классическая проза, Пушкин положил «чужие» сюжеты и демонстративно это подчеркнул в эпиграфах, сюжетных ходах, образности и даже отдельных именах героев. При этом он не просто использовал эти сюжеты, а перевернул, иногда пародийно «перелицевал», создав в результате «новую прозу». А стихотворного «Евгения Онегина», который был начат как поэма, Пушкин переоформил в «роман» (жанр сугубо прозаический), выстраивая принципиально новую романную форму в русле пародийной и серьезной интертекстуальности, жанровой и стилистической неоднородности стихотворной речи. Пушкин легко и свободно, крайне смущая своих современников, ввел в свой роман «непоэтические» и игровые элементы (опробуя сначала этот прием в «Графе Нулине»), включил в романный текст информацию о его структуре, деконструировал текст, введя в него «лакунное» повествование (1 глава романа), наконец, прибег к открытому, незавершенному финалу (с точки зрения истории его главных героев) и неожиданно «завершил» роман тем, что «впустил» читателя в свою авторскую «кухню», достаточно подробно рассказав о том, как складывался замысел романа и пр.
Близость пушкинских исканий и постмодернизма отмечает ряд исследователей. Так, Л. Зубова пишет, «постмодернизм можно считать развитием и нередко доведением до предела того, что заложено (или освоено) Пушкиным» [4: с.364]. Любопытно, что сам А. Битов назвал Пушкина «первым постмодернистом» [цит. по: 9: с. 153].
Также как и Пушкин – автор «Евгения Онегина» и «Повестей Белкина», Битов выстраивая свой «роман-музей», «роман-попурри», «филологический роман», «роман-модель» (так автор сам определял «Пушкинский дом»), ориентирует его события и характеры-типажи на известные сюжеты и героев русской классики. Название первого, «семейного» «раздела» «Отцы и дети (Ленинград­ский роман)» является перекодировкой на «ленинградский лад» (как не вспомнить при этом жанр петербургской повести» введенный в литературный обиход А. С. Пушкиным) романа Тургенева «Отцы и дети». Второй «раздел» романа, «Герой нашего времени (Версия и варианты первой части)», сфокусированный на личности главного героя, своим названием ориентирован на роман Лермонтова «Герой нашего времени». Он же включает и историю, точнее, три истории любви «героя» (Фаина – Альбина – Любаша, как тут не вспомнить о трех любовных увлечениях Печорина: Бела, княжна Мери и Вера). Название «третьего раздела» романа, «Бедный всадник (Поэма о мелком хулиганстве)» в пародийном ключе контаминирует «петербургскую повесть» «Медный всадник» Пушкина и повесть Ф. М. Достоевского «Бедные люди», которые, в свою очередь, объединены общей тематикой «маленького человека». Открывающий роман «Пролог, или Глава, написанная позже остальных» имеет подзаголовок «Что делать?» объединяет в своем названии названия обоих романов Н. Г. Чернышевского.
Кроме того, внутри романных «разделов» названия глав отсылают читателя к «Трем мушкетерам» Дюма, «Бесам» Пушкина и Достоевского, «Мелкому бесу» Сологуба, «Дуэли» Чехова, «Выстрелу» Пушкина, «Маскараду» Лермонтова, а в содержании этих глав (включающих еще и литературоведческие статьи – например, статью Левы Одоевцева «Три пророка») «проигрываются» и переворачиваются сюжетные ходы и линии обозначенных или намеченных в названии этих глав классических текстов. Как пишет Скоропанова, «Приводимые автором названия представ­ляют собой культурные коды, сигнализирующие о стоящих за ними текстах, их героях и проблемах, художественных особенностях и т. д. Их наличие в произведении соответствует принципу эстетической эконо­мии, в то же время широко раздвигая культурное пространство ро­мана, активизируя мысль читателя» [6: с. 128].
Стоит отметить, что в той же функции в «Пушкинском доме» выступают многочисленные эпиграфы из текстов, упомянутых в названиях романных разделов и глав. Эти эпиграфы, помимо всего, выстраивают диалоговые отношения битовского романа с классическими текстами, проецируют эти тексты на романные ситуации. Кстати, этот же прием мы находим у Пушкина, который широко использовал эпиграфы и в «Евгении Онегине», и в «Повестях Белкина», и в «Капитанской дочке», где они также носили литературный характер, выстраивали ту же систему «межкультурного диалога», выполняли функцию смыслового ключа, проецируя заведомо «литературную ситуацию», закрепленную за известным текстом, на «реальную ситуацию» произведения Пушкина.
Вся эта предельная сгущенность литературного контекста, легко «просачивающегося» в сюжет романа Битова, осложненного также еще и многочисленными литературоведческими рассуждениями, трактовками, эссе (как автора, так и самого героя), позволило автору с особой полнотой высветить проблему взращенного хрущевской оттепелью русского интеллигента-шестидесятника, человека двойственного, аморфного, внутри которого уживается самовлюбленный эгоизм и конформизм (этот роман в известной степени направлен автором и на самого себя – не случайно Лева Одоевцев является погодком Битова – и тот и другой родились в 1938 году).
Нравственная аморфность Левы Одоевцева особенно ощутима на фоне его деда, подлинного аристократа духа и филологического гения, прошедшего через сталинские лагеря. Отец Левы, навсегда запуганный террором 1937 года, ради сохранения жизни и благополучия предает своего отца и делает свою карьеру, критикуя его школу, но потихоньку воруя его идеи. Лева, примериваясь к славе реабилитированного деда, готов обрушиться на своего отца, пытаясь понравиться деду, но получает от него яростную отповедь – обвинение в предательстве («В семени уже предательство! В семени! — орал, сидя на стуле, дед, не то стонал»).
Потом у Левы будет «испытание любовью» («Герой нашего времени»). Это ведущий пушкинский мотив, которым поверяется у него главный герой на свою состоятельность (или отсутствие таковой). И эту проверку герой Битова не пройдет: он пропустит, «просмотрит» свою «вечную любовь», поведя себя как «русский человек на rendez-vous» (Н. Г. Чернышевский).
В третьей части романа Лева попытается реабилитировать себя через «бунт»: одним из центральных, стягивающих эпизодов здесь является история поединка дуэли Левы Одоевцева с Митишатьевым, своим «бесом-искусителем» (проекции «бесовских образов» из романов Достоевского и Сологуба). Но сама идея дуэли скомпрометирована уже у Чехова (поединок Корна и Лаевского в повести «Дуэль»), весело осмеяна в «Двенадцати стульях» Ильфа и Петрова (предложение Бендера Кисе биться с оскорбившем его пощечиной Колей на вениках или «устроить дуэль на мясорубках» – дуэли остались в «той эпохе»). Комически завершается дуэль и у Битова – пьяным сном-забытьем главного героя, окурком, засунутом в ствол старинного дуэльного пистолета, тяжелым похмельным пробуждением среди разгромленной музейной комнаты с большой шишкой на лбу, полученной от «встречи со шкафом». Ситуация, должная завершиться гибелью героя, заканчивается фарсом, «мелким хулиганством» и одновременно в очередной раз закольцовывается, но уже на пролог романа «Что делать?», получая, таким образом, и через само кольцо травестированную оценку: «Что делать! — думает, пожалуй, он... — Что делать? А что делать?.. “Это — конец”, — думает Лева, не веря в это».
В последней главе-эпилоге «Утро разоблачения, или Медные люди», где герой «выпущен в люди» из «дома-аквариума» («…Тут мы Леву выпускаем наконец в народ, посмотреть, как люди живут. Он имеет об этом небольшое и очень отдаленное представление»), все окончательно превращается в буффонаду: ситуация «бунта» и бегства «бедного Евгения» из «Медного всадника» у Битова оборачивается прогулкой-экскурсией по «золотевшему» Петербургу с американцем под бдительным «ИХ» оком, встречей с Медным всадником и посетившим героя острым чувством «постыдной неумытости». Как пишет И. Сухих, «Грозный, карающий, беспощадный персонифицированный Госстрах эпохи отцов и дедов, отчасти похожий на страх перед Медным Всадником, переродился у внуков в страх перед безличными ИМИ, посланцем которых может оказаться кто угодно — хоть приятель-стукач, хоть безусый парнишка-милиционер» [7]. Герой оказывается не способен ни на трагическую гибель, ни на бунт, пусть кратковременный, как у героя Пушкина. Медным всадником в реальности Левы Одоевцева оказываются «медные люди» – безличные «ОНИ».
Подобно Пушкину, автору «Евгения Онегина», Битов обрезает финал, «сливая» романное время своего героя с реальным, «настоящим» временем автора. Битов, подобно Пушкину, выпускает своего героя в мир «реальной» жизни: автор в последнем «Приложении» («отношение автора к герою») проигрывает всем известную прорию Зенона «Ахиллес и черепаха», где Битов завершает гонку Ахиллеса и черепахи: «…В последний раз мы увидим Леву выходящим из подъезда напротив… Куда это он зашагал все более прочь? Мы совпадаем с ним во времени — и не ведаем о нем больше НИ — ЧЕ — ГО». В общем «Роман окончен – жизнь продолжается…»
Но сам роман «Пушкинский дом» на этом месте не завершается. И дело не только в обширных автокомментариях, «завершающих» текст. Роман продолжает расти во времени, уходя в «бесконечность». Комментарии к изданию 1990 года Битов завершает фразой о том, что «автор застает себя время от времени за дописыванием статей, недописанных Левой», и далее перечисляет эти статьи. В 1996 году Битов делает «Пушкинский дом» частью «книги-итога» «Империя в четырех измерениях». И. Сухих пишет по этому поводу: «Он <Битов> прикован к этому своему тексту, как каторжник к тачке, как раб к триумфальной колеснице. И на первый план в нем выдвинулся даже не герой, а предмет его филологических спекуляций и “памятник самой беззаветной и безответной любви” (“Фотография Пушкина”) — “О Пушкин!…” (“Пушкинский дом”)» [7].
Итак, для романа Битова «Пушкинский дом» характерна тотальная аллюзивность, выражающаяся в развернутых приемах скрытой и явной цитации, порождающей через систему ассоциаций новые семантические структуры. Битов в духе постмодернистской вариантивности и текстовой деконструкции широко использует в романе практически все коды русской классики, в которых узнаются образы, сюжетные контуры, жанровые структуры, наконец, круг тем и проблем русской литературы, которая через эти приемы выступает в «Пушкинском доме» как «участвующее слово», как критерий истинности.

Download 64.5 Kb.

Do'stlaringiz bilan baham:
  1   2




Ma'lumotlar bazasi mualliflik huquqi bilan himoyalangan ©fayllar.org 2022
ma'muriyatiga murojaat qiling